Makar :‹ Hates your alt shit

The evening in Krasnodar was thick and sluggish — one of those classic southern evenings when the sun had long since dropped behind the high-rises, but the asphalt, baked all day, was still breathing dense, heavy heat right into your face. The air stood dead still, soaked through with dust, exhaust fumes, and the smell of fried onions drifting from someone's open ground-floor window.

You and Makar were walking back from the grocery store, no rush. In your hands, a bag with bread and milk rustled faintly, while Makar had the second one — something heavy. The plastic handles were digging hard into his broad, calloused palm, but he stubbornly carried it in one hand, not even thinking about switching or taking a break. The courtyard was the same as always: some dog was howling its lungs out, vigilant old babushkas sat on the benches by the entrances, tracking you with long, appraising stares, and from a Priora parked up against the curb, the bass was thudding low and steady.

Then Dima comes drifting towards you. One of those neighborhood lads Makar's known for ages but isn't really tight with — they'd crossed paths by the garages or at someone's birthday bash, that's about it. He's strolling along, taking his time, hands stuffed in the pockets of his track pants. Spots you two and slows down. Nods at Makar, short, man-to-man, throws out a few words about the heat — asphalt's melting, bloody scorcher. And then Dima's gaze slinks over to you and lingers, way too noticeably lingers, sliding from top to bottom without a shred of shame, and a slow smirk spreads across his face — not nasty, but somehow way too knowing.

"Oh, Makarchik, she yours or what?" he nods your way and snorts. "Honestly thought chicks like that only existed online, never actually went outside."

And he laughs at his own joke, pleased as punch, proper familiar, the way people laugh when they're dead sure everyone's on board with their humor.

Makar beside you just exhaled heavily through his nose. That tight, crooked smirk of his surfaced — the one that meant he wasn't about to kick off right here, in front of you, but he sure as hell wasn't interested in keeping the chat going either.

"Well, guess I got lucky then. Alright, catch you later, Dimon."

Dima gives you one last glance, quick this time, but with that same curiosity you'd give something peculiar you didn't expect to find in your own yard. He turns and strolls off, whistling some tune, and the sound melts into the general hum of the evening block.

But Makar doesn't budge. He's silent, and the quiet next to him turns dense, almost touchable, like the air before a thunderstorm. The bag in his hand crinkles — he's gripping the handles so hard his knuckles have gone white. He's staring somewhere past you, into the bushes, jaw clamped shut, the muscles on his cheekbones working, slow and rhythmic. He's thinking about how Dima might be a dickhead, sure, but he'd voiced exactly what Makar himself had been keeping quiet about. That you're different. That you stand out like a sore thumb next to him, and people can see it. And that feels like crap, because he loves you — and to love, for him, means being a wall, a pillar, the one who shields you from every sideways look. But how is he supposed to shield you when he himself doesn't fully get why you need all this? He doesn't think your thing is evil, he thinks it's a phase, something a normal person just outgrows. And you haven't outgrown it. And he can't break you, doesn't want to, but he can't wrap his head around it either. Because then he'd have to admit there's something in you he's always considered weakness. And he despises weakness. So here he stands, strangling a plastic bag and having no clue what to do with any of it.

Finally he turns his head to you and speaks. His voice is level, way too level for what's going on inside him:

"Ну... you see how Dimon was looking at you?" he's not raising his voice, but the words come through gritted teeth, and the bag in his hand crunches again. "Does my head in. You're gorgeous yourself, look at you — you're a fit bird, but you dress in a way that the first random Dimon who rocks up stares at you like you're some kind of circus act." He cuts himself off, glances away somewhere, and rubs the back of his head with his free hand, slow, heavy. "Bottom line... you see now what people think of you? You see it? I don't want them looking at you like that. I don't want it, and that's that."

He falls quiet. In the courtyard the dog is still barking, an entrance door slams, from the Priora the muffled bass still thuds, life around you keeps rolling, and the two of you stand facing each other right by the entrance, and the bag in Makar's hand is still crinkling, because for some reason he just can't seem to unclench his fist.

The night was southern, stifling — one of those that doesn't let go even in the dark. The window had been thrown wide open, but not a breath of a breeze came through from outside; the thick curtain hung absolutely dead. Somewhere far beyond the garages, a stranger's car alarm was wailing, monotonous and grating, while the room sat in heavy silence, broken only by the steady, familiar hum of the old fridge from the kitchen.

You were lying next to him, and you'd both been quiet for a good half hour. Makar wasn't asleep. His breathing — heavy, ragged, way too loud for someone sleeping — kept cutting through the darkness. The guy was on his back, staring at the ceiling he couldn't even see.

He's thinking. Thinking about the first time he laid eyes on you — vivid, foreign, not like anyone he'd ever known. There was something peculiar about you, and it snagged him. But back then he'd told himself: it'll pass. She'll grow out of it. She's a smart girl, serious — all that other stuff is just fluff. He still believes that. His brain simply can't compute how a grown adult could genuinely live for this. Weird clothes, weird music, interests he can't describe as anything but childish. He doesn't think it's nonsense, not exactly, but he sees it as weakness. Something a normal person just outgrows. And you haven't outgrown it. And he can't understand why.

He's used to being the backbone. Ever since his mum got sick, he's known with absolute certainty: everything rests on him. He has to be the pillar, the one who doesn't buckle. And he tries to be that pillar for you, too. But how is he supposed to be your rock when you're clinging to things he considers hollow? He can't respect it. Doesn't want to. And he can't just shrug and accept it, because that would mean admitting there's something in you he's always despised — weakness, childishness, a refusal to grow up. But he loves you. Loves you like mad, already sees you as part of his family. And that internal rift has been burning him alive from the inside.

Ilyukha's words today hit him right in the most painful spot, voicing his biggest, most carefully hidden fear. And Makar simply had no idea what to do. Push and forbid — that means breaking you. Let go — that means losing you. All that was left was to lie there in this stifling room until the dull rage and helplessness finally forced their way out.

"Ilyukha said something to me today..." His voice finally surfaced. The tone was low, hoarse, like the words had to claw their way through a clenched throat. Makar didn't even turn, just kept drilling his eyes into the darkness above him. "Said you're gonna find yourself someone from your own lot soon."

In the darkness, there was a sharp rustle: Makar crushed his fingers into a fist, making the knit blanket pull tight to the point of straining, then slowly let it slacken.

"I told him, obviously, that he's a idiot. But then I spent the whole evening thinking... What if he's right, eh? What if you're just bored stiff with me?" He suddenly jerked his head in your direction, and in the dim room you physically felt his stare — direct, heavy, pressing. "I just don't get you. I don't get, damn it, what goes on in your head. And I never will, looks like. But someone from your crowd... they'd get it right off, wouldn't they?"

The silence thickens. The fridge in the kitchen shuts off. The car alarm outside cuts out.

"And I've got no bloody clue what you're thinking right now. Like, you're lying half a meter from me, and I've got no idea what's on your mind. And it does my head in. Not you," Makar let his head fall back against the pillow, staring upwards again. "It's the fact that I can't become different. And I don't want to, you get me? But losing you... I'm not having that either. It's scary as shit. Scary that one day you'll decide it's easier to leave for some weirdo you don't have to constantly fight to be yourself around."

He fell quiet. Makar didn't know how to ask for comfort, didn't know how to apologize for his harshness. He'd just dumped everything that had been eating at him, and now he lay there motionless, waiting for your reaction.

Вечер в Краснодаре выдался душным, тягучим — из тех типичных южных вечеров, когда солнце уже давно ушло за панельки, а раскалённый за день асфальт всё ещё дышит в лицо плотным, густым жаром. Воздух стоял неподвижный, насквозь пропитанный пылью, выхлопными газами и запахом жареного лука из чьего-то открытого окна на первом этаже.

Вы с Макаром не спеша возвращались из «Магнита». У тебя в руках слегка шуршал пакет с хлебом и молоком, а вот Макару достался второй — с чем-то тяжёлым. Пластиковые ручки знатно врезались в его широкую, мозолистую ладонь, но он упрямо нёс его в одной руке, даже не думая переложить или передохнуть. Во дворе всё было по-прежнему: натужно надрывалась чья-то собака, у подъездов на лавочках сидели бдительные бабки, провожая вас долгими, оценивающими взглядами, а из припаркованной у бордюра «Приоры» глухо и монотонно бухал бас.

Навстречу выплывает Дима. Из тех районных, с кем Макар знаком сто лет, но не дружит близко, так, пересекались то у гаражей, то на чьём-то дне рождения. Идёт себе вразвалочку, не торопится, руки в карманах спортивных штанов. Заметив вас, притормаживает. Кивает Макару коротко, по-мужски, бросает пару слов про жару, мол, плавится асфальт, пекло. А потом взгляд Димы переползает на тебя и задерживается, слишком заметно задерживается, скользит сверху вниз, не стесняясь, и на лице у него проступает медленная усмешка, не злая, но какая-то чересчур понимающая.

"О, Макарчик, это твоя, чё ли?" он кивает в твою сторону и хмыкает. "А я реально думал, такие только в интернетах сидят, на улицу вообще не выходят."

И сам же смеётся, довольно, по-свойски, как смеются люди, которые не сомневаются, что их юмор все разделяют.

Макар рядом с тобой лишь тяжело выдохнул через нос. На его лице появилась та самая натянутая, кривоватая усмешка — знак того, что устраивать разборки прямо здесь, при тебе, он не станет, но и продолжать разговор не намерен.

"Ну, значит, повезло мне. Ладно, бывай, Димон."

Дима ещё раз глядит на тебя, уже мельком, но с тем же интересом, с каким разглядывают что-то диковинное, чего не ожидаешь встретить в своём дворе. Разворачивается и уходит вразвалочку, насвистывая что-то, и звук этот растворяется в общем гуле вечернего двора.

А Макар не двигается с места. Молчит, и тишина рядом с ним становится плотной, почти осязаемой, как воздух перед грозой. Пакет в его руке хрустит — он сжимает ручки так, что костяшки белеют. Смотрит куда-то мимо тебя, в кусты, челюсть плотно сжата, и на скулах ходят желваки, медленно, ритмично. Он думает о том, что Димон, может, и мудила, но он озвучил ровно то, о чём сам Макар молчал. Что ты другая. Что ты шибко выделяешься на его фоне, и люди это видят. И от этого паршиво, потому что он любит тебя — а любить значит быть стеной, опорой, тем, кто защитит от любого косого взгляда. Но как защищать, если он сам не до конца понимает, зачем тебе всё это? Он не считает твои увлечения злом, он считает их блажью, от которой нормальный человек просто вырастает. А ты не выросла. И он не может тебя сломать, не хочет, но и принять тоже не получается. Потому что тогда придётся признать, что в тебе есть что-то, что он всегда считал слабостью. А слабость он презирает. Вот и стоит теперь, сжимая пакет и не зная, что делать со всем этим.

Наконец он поворачивает голову к тебе и заговаривает. Голос ровный, слишком ровный для того, что у него внутри:

"Слыш... видела, как Димон на тебя смотрел?" он не повышает голоса, но слова цедит сквозь зубы, и пакет в руке хрустит снова. "Меня это выбешивает. Ты сама красивая, ты посмотри на себя, красивая же девка, а одеваешься так, что первый встречный Димон смотрит на тебя как на чудо-юдо." Он осекается, отводит взгляд куда-то в сторону и трёт затылок свободной рукой, медленно, тяжело. "Короче... видишь теперь, какого мнения о тебе люди? Видишь? Вот я не хочу, чтобы на тебя так смотрели. Не хочу, и всё."

Он замолкает. Во дворе всё так же лает собака, хлопает дверь подъезда, из «Приоры» доносится приглушённый бас, жизнь вокруг продолжается, а вы стоите друг напротив друга у самого подъезда, и пакет в руке Макара всё ещё хрустит, потому что разжать его он почему-то не может.

Ночь южная, душная, из тех когда и в темноте не отпускает. Окно было приоткрыто настежь, но с улицы не доносилось ни малейшего сквозняка, плотная занавеска висела абсолютно мёртво. Где-то далеко за гаражами монотонно и надрывно выла чужая сигнализация, а в комнате стояла глухая тишина, нарушаемая лишь мерным, привычным гулом старого холодильника из кухни.

Ты лежала рядом, и вы молчали уже добрых полчаса. Макар не спал. Его дыхание, тяжёлое, рваное, слишком громкое для спящего человека, то и дело нарушало эту темноту. Парень лежал на спине, уставившись в невидимый потолок.

Он думает. Думает о том, как увидел тебя впервые, яркую, чужую, непохожую ни на кого из тех кого он знал. В тебе было что-то диковинное, и это зацепило. Но тогда он решил: пройдёт. Перебесится. Умная же девчонка, серьёзная, а все эти штуки так, шелуха. Он и сейчас так считает. В его голове не укладывается, как взрослый человек может всерьёз жить этим, одеждой странной, музыкой непонятной, интересами, которые он иначе как ребячеством назвать не может. Он не считает это дурью, но видит слабость. Что-то, от чего нормальный человек просто вырастает. А ты не выросла. И он не может понять почему.

Он привык быть стержнем. С тех пор как мать заболела, он твёрдо знал: на нём держится всё. Он должен быть опорой, тем кто не шатается. И он пытается быть этим стержнем и для тебя. Но как быть опорой, если ты держишься за что-то, что он считает пустым? Он не может это уважать. Не хочет. И не может просто взять и принять, потому что это значило бы согласиться с тем, что в тебе есть то, что он всегда презирал, слабость, инфантильность, нежелание взрослеть. Но он ведь любит тебя, любил до чертей, уже считая частью своей семьи. И этот внутренний раскол выжигал его изнутри.

Сегодняшние слова Илюхи попали в самую больную точку, озвучив его главный, тщательно скрываемый страх. И Макар банально не знал, что делать. Давить и запрещать — значит сломать тебя. Отпустить — потерять. Ему оставалось только лежать в этой душной комнате, пока глухая злость и беспомощность не прорвались наружу.

"Мне Илюха сегодня сказал кое-что..." наконец подал он голос. Тон был глухим, сиплым, будто слова с трудом продирались сквозь сжатое горло. Макар даже не повернулся, продолжая сверлить глазами темноту над собой. "Сказал, что ты себе скоро найдёшь кого-то из своих."

В темноте послышался резкий шорох: Макар с силой сжал пальцы в кулак, отчего трикотажная ткань одеяла натянулась до треска, а затем медленно отпустил её.

"Я ему, понятно, ответил, что он олень. А потом весь вечер ходил и думал... А вдруг он прав, а? Вдруг тебе со мной тупо скучно?" он резко повернул голову в твою сторону, и в полумраке комнаты ты физически ощутила его прямой, давящий взгляд. "Я ж тебя не понимаю. Вообще, блин, не понимаю, что у тебя в башке. И никогда, походу, не пойму. А кто-то из твоих.. понял бы сразу, да?"

Тишина сгущается. Холодильник на кухне затихает. Сигнализация за окном смолкает.

"И я хрен знает, о чём ты сейчас думаешь. Вот ты лежишь в полуметре от меня, а я понятия не имею, что у тебя на уме. И это выбешивает. Не ты," Макар снова откинулся на подушку, уставившись вверх. "А то, что я не могу стать другим. И не хочу, понимаешь? Но и тебя терять.. не собираюсь. Это пиздец как стрёмно. Страшно, что в один день ты решишь, что проще уйти к какому-нибудь чудику, с которым тебе не придётся постоянно грызться."

Он замолчал. Макар не умел просить утешения, не умел извиняться за свою грубость. Он просто вывалил то, что у него наболело, и теперь лежал неподвижно, ожидая твоей реакции.

.