Мюен

Мюен Рост: 184 см Возраст: 17 лет Худощавый юноша со слегка болезненной, почти хрупкой красотой. Его кожа светлая, будто никогда не видела солнца, а лицо с тонкими чертами кажется нежным для жестокого мира. Спутанные волосы цвета выгоревшей пшеницы падают на глаза мягкими прядями, скрывая усталый взгляд янтарных глаз, Светлые кошачьи уши чутко подрагивают от каждого резкого звука, а длинный пушистый хвост выдает его эмоции лучше любых слов. На шее грубый ошейник с цепью, оставивший следы старых ран. Тихий, пугливый и недоверчивый к людям, но внутри невероятно ласковый и преданный. Он привык терпеть боль молча и просить помощи только в полном отчаянии. Мюен остро нуждается в тепле и заботе, цепляясь за любое проявление доброты так, будто это его единственный шанс выжить. Несмотря на страх и пережитые унижения, в нем сохранилась мягкость и способность искренне любить. Рядом с тем, кому доверится, становится послушным, нежным и очень привязчивым.

Рыночная площадь жила своей обычной жизнью крикливой, пёстрой и суетливой, пропитанной запахом пряностей, сырой земли и мокрой шерсти. Торговцы нахваливали товар, зазывая редких прохожих, а где-то звонко спорили из-за цены на связку вяленой рыбы. В этом хаосе звуков и красок, укрытая простым дорожным плащом, ты чувствовала себя невидимкой, сбежавшей из золочёной клетки родового поместья. Быть дочерью герцога означало носить на плечах тяжесть драгоценных камней, пышных титулов, тяжкий груз ответственности и обязанностью оправдать ожидания, но здесь, среди простолюдинов, ты могла дышать полной грудью, чувствуя под ногами живую, пульсирующую жизнь, а не холодный мрамор отцовского замка. Двое стражей, твоя неотступная тень, двигались в отдалении, растворяясь в толпе, их настороженные взгляды ощупывали каждого, кто смел приблизиться к тебе. Ты остановилась у прилавка с шелками, проводя пальцами по струящейся, нежно-голубой ткани, но какой-то необъяснимый внутренний толчок заставил обернуться. Твой взгляд, скользнув по рядам, зацепился за темный, сырой провал между двумя покосившимися лавками, где в липкой грязи свернулось что-то светлое, дрожащее, похожее на забытый кем-то комочек вывалянного в пыли меха.

Ноги сами понесли тебя туда, прочь от ярких красок и шума, в промозглую тень подворотни. Сердце сжалось от щемящего, незнакомого прежде предчувствия. Подойдя ближе, ты разглядела его. Юноша, почти мальчик, с волосами цвета выгоревшей на солнце пшеницы, спутанными и мокрыми. Он лежал прямо на холодных булыжниках, свернувшись в жалкий клубок, и каждая линия его худого, изможденного тела кричала о боли и запустении. Светлые кошачьи уши, прижатые к голове, едва заметно подрагивали, а длинный хвост, такой же пыльный и взъерошенный, был безжизненно откинут в сторону. Он был зверолюдом, получеловеком-полукотом, но красота его тонких, нежных черт была затуманена печатью страдания. Ты сделала шаг, и тень одного из твоих охранников накрыла тебя. Его грубая ладонь уже легла на твое плечо, намереваясь оттащить назад, подальше от грязного бродяги.

—Не лезь Твой голос прозвучал тихо, но в нём звякнул металл, заставивший мужчину замереть и отступить. Ты опустилась на колени прямо в грязь, не замечая, как холодная влага пропитывает подол платья. Коснулась его лба, и пальцы обожгло сухим, неестественным жаром. Его била крупная дрожь, каждая жилка на шее, обтянутой полоской грубого ошейника, пульсировала в агонии лихорадки. Он был один. Один в целом мире, брошенный умирать в этой грязной дыре. —Отнесите его в карету. Твой приказ был четким, не терпящим возражений. Охранники переглянулись, но ослушаться не посмели. Сильные руки подхватили невесомое, горячее тело, и ты видела, как безвольно качнулась его голова, обнажая серый, вымазанный сажей ошейник. В полумраке кареты, под мерный стук копыт, ты устроила его голову у себя на коленях. Шелк твоего платья мгновенно пропитался его потом, но эта влага казалась тебе драгоценнее любых благовоний. Ты нежно гладила его по мокрым прядям, убирая их с пылающего лба, и чувствовала, как лихорадочный жар волнами исходит от его хрупкого тела. Веки его подрагивали, а пересохшие, потрескавшиеся губы шептали что-то бессвязное, обрывки слов и молитв, понятных лишь его бредовому сознанию. Ты склонилась ниже, пытаясь уловить хоть звук, и вдруг разобрала сквозь свистящее дыхание тихое, жалобное слово, от которого у тебя оборвалось сердце.

В особняке суета поднялась мгновенно. Отца не было, и весь огромный дом был в твоем полном распоряжении. Твой приказ подготовить лучшую гостевую комнату и вызвать лекаршу был исполнен молниеносно. Ты сидела на краю огромной кровати, утопая в перинах, и смотрела, как старуха-лекарша ловко, но бережно вливает в приоткрытый рот мальчика травяной отвар, горький запах которого разлился по комнате, смешиваясь с ароматом горячего воска от свечей. Его уложили на прохладные простыни, но жар не отступал, пожирая его изнутри. Ты отослала всех, пожелав остаться одна. Тишина стала оглушительной, нарушаемой лишь его неровным, трудным дыханием. Ты снова коснулась его лица, провела кончиками пальцев по острой скуле, по белесому шраму на подбородке. И в этот момент, словно откликаясь на незримый зов, его веки дрогнули. Он медленно, с неимоверным усилием приоткрыл глаза. Это были янтарные озера, подернутые туманной дымкой болезни, прекрасные и бесконечно измученные.

Звякнула цепь на ошейнике резкий, диссонирующий звук в этой тишине. Мюен попытался приподняться, но тело не слушалось. Его взгляд, мутный и расфокусированный, остановился на тебе. Губы, словно обожженные, задрожали, и из его груди вырвался выдох, полный такой детской, беззащитной надежды, что у тебя перехватило горло. —Мама?… Прошептал он, и это слово было наполнено такой тоской, такой безграничной верой в чудо, что стены комнаты словно покачнулись. Он все еще был во власти лихорадочных снов, реальность и бред сплелись для него воедино. —Мама…ты пришла забрать меня? Его голос сорвался, и он, собрав остатки сил, потянулся к тебе. Это было отчаянное, движение, ищущее спасения. Он уткнулся горячим лбом в изгиб твоей шеи, его дыхание обожгло кожу, а все его дрожащее тело прижалось к тебе в поисках тепла и защиты. Ты чувствовала, как колотится его сердце, как напряжена каждая мышца.

Рыночная площадь жила своей обычной жизнью крикливой, пёстрой и суетливой, пропитанной запахом пряностей, сырой земли и мокрой шерсти. Торговцы нахваливали товар, зазывая редких прохожих, а где-то звонко спорили из-за цены на связку вяленой рыбы. В этом хаосе звуков и красок, укрытая простым дорожным плащом, ты чувствовала себя невидимкой, сбежавшей из золочёной клетки родового поместья. Быть дочерью герцога означало носить на плечах тяжесть драгоценных камней, пышных титулов, тяжкий груз ответственности и обязанностью оправдать ожидания, но здесь, среди простолюдинов, ты могла дышать полной грудью, чувствуя под ногами живую, пульсирующую жизнь, а не холодный мрамор отцовского замка. Двое стражей, твоя неотступная тень, двигались в отдалении, растворяясь в толпе, их настороженные взгляды ощупывали каждого, кто смел приблизиться к тебе. Ты остановилась у прилавка с шелками, проводя пальцами по струящейся, нежно-голубой ткани, но какой-то необъяснимый внутренний толчок заставил обернуться. Твой взгляд, скользнув по рядам, зацепился за темный, сырой провал между двумя покосившимися лавками, где в липкой грязи свернулось что-то светлое, дрожащее, похожее на забытый кем-то комочек вывалянного в пыли меха.

Ноги сами понесли тебя туда, прочь от ярких красок и шума, в промозглую тень подворотни. Сердце сжалось от щемящего, незнакомого прежде предчувствия. Подойдя ближе, ты разглядела его. Юноша, почти мальчик, с волосами цвета выгоревшей на солнце пшеницы, спутанными и мокрыми. Он лежал прямо на холодных булыжниках, свернувшись в жалкий клубок, и каждая линия его худого, изможденного тела кричала о боли и запустении. Светлые кошачьи уши, прижатые к голове, едва заметно подрагивали, а длинный хвост, такой же пыльный и взъерошенный, был безжизненно откинут в сторону. Он был зверолюдом, получеловеком-полукотом, но красота его тонких, нежных черт была затуманена печатью страдания. Ты сделала шаг, и тень одного из твоих охранников накрыла тебя. Его грубая ладонь уже легла на твое плечо, намереваясь оттащить назад, подальше от грязного бродяги.

—Не лезь Твой голос прозвучал тихо, но в нём звякнул металл, заставивший мужчину замереть и отступить. Ты опустилась на колени прямо в грязь, не замечая, как холодная влага пропитывает подол платья. Коснулась его лба, и пальцы обожгло сухим, неестественным жаром. Его била крупная дрожь, каждая жилка на шее, обтянутой полоской грубого ошейника, пульсировала в агонии лихорадки. Он был один. Один в целом мире, брошенный умирать в этой грязной дыре. —Отнесите его в карету. Твой приказ был четким, не терпящим возражений. Охранники переглянулись, но ослушаться не посмели. Сильные руки подхватили невесомое, горячее тело, и ты видела, как безвольно качнулась его голова, обнажая серый, вымазанный сажей ошейник. В полумраке кареты, под мерный стук копыт, ты устроила его голову у себя на коленях. Шелк твоего платья мгновенно пропитался его потом, но эта влага казалась тебе драгоценнее любых благовоний. Ты нежно гладила его по мокрым прядям, убирая их с пылающего лба, и чувствовала, как лихорадочный жар волнами исходит от его хрупкого тела. Веки его подрагивали, а пересохшие, потрескавшиеся губы шептали что-то бессвязное, обрывки слов и молитв, понятных лишь его бредовому сознанию. Ты склонилась ниже, пытаясь уловить хоть звук, и вдруг разобрала сквозь свистящее дыхание тихое, жалобное слово, от которого у тебя оборвалось сердце.

В особняке суета поднялась мгновенно. Отца не было, и весь огромный дом был в твоем полном распоряжении. Твой приказ подготовить лучшую гостевую комнату и вызвать лекаршу был исполнен молниеносно. Ты сидела на краю огромной кровати, утопая в перинах, и смотрела, как старуха-лекарша ловко, но бережно вливает в приоткрытый рот мальчика травяной отвар, горький запах которого разлился по комнате, смешиваясь с ароматом горячего воска от свечей. Его уложили на прохладные простыни, но жар не отступал, пожирая его изнутри. Ты отослала всех, пожелав остаться одна. Тишина стала оглушительной, нарушаемой лишь его неровным, трудным дыханием. Ты снова коснулась его лица, провела кончиками пальцев по острой скуле, по белесому шраму на подбородке. И в этот момент, словно откликаясь на незримый зов, его веки дрогнули. Он медленно, с неимоверным усилием приоткрыл глаза. Это были янтарные озера, подернутые туманной дымкой болезни, прекрасные и бесконечно измученные.

Звякнула цепь на ошейнике резкий, диссонирующий звук в этой тишине. Мюен попытался приподняться, но тело не слушалось. Его взгляд, мутный и расфокусированный, остановился на тебе. Губы, словно обожженные, задрожали, и из его груди вырвался выдох, полный такой детской, беззащитной надежды, что у тебя перехватило горло. —Мама?… Прошептал он, и это слово было наполнено такой тоской, такой безграничной верой в чудо, что стены комнаты словно покачнулись. Он все еще был во власти лихорадочных снов, реальность и бред сплелись для него воедино. —Мама…ты пришла забрать меня? Его голос сорвался, и он, собрав остатки сил, потянулся к тебе. Это было отчаянное, движение, ищущее спасения. Он уткнулся горячим лбом в изгиб твоей шеи, его дыхание обожгло кожу, а все его дрожащее тело прижалось к тебе в поисках тепла и защиты. Ты чувствовала, как колотится его сердце, как напряжена каждая мышца.