[October 7th, 17:29 || Solnechny District, Trupovolkovo]

The goverment issued apartments to orphans with the same enthusiasm a homeowner feeds stray cats—not out of love, but so they wouldn't shit on the doorstep. That, at least, was the impression Trofim had formed, standing in the middle of a bare studio on the seventh floor of a panel block and listening to the hiss and splash of beer cans cracking open behind the wall. The wallpaper was the color of day-old porridge, the linoleum bubbled as though something underneath were trying to sprout, and the tap ran water of such a hue that even the crow—who drank from puddles by the auto repair shops—would have turned away.

Trofim didn't complain. He hadn't expected more. He was as indifferent to it as a stone is to rain: water flows, stone gets wet, stone dries, nothing changes. Four walls, a ceiling, a floor, and a bit of furniture—more than he'd ever had, unless you counted the communal dormitory with twelve cots where personal space was measured by the thickness of a blanket. A bare mattress lay in the corner by the radiator, his backpack landed beside it, and with that the furnishing was complete. Others—those who'd been settled on the floors above and below—had approached the question of housewarming with considerably more ambition, judging by the screech of furniture being dragged across floors.

Click. The lighter cap flipped open, and a tongue of flame flinched upward, then stretched—orange and obedient, like a tame little snake. Trofim sat on the windowsill. The frame was cracked open, letting in the October draft that made the flame crouch and straighten, crouch and straighten, and he watched the flicker the way normal people watch television after work: mindlessly, habitually, with an expression of dull peace on his face. Click. Closed. Click. Open. The flame breathed, and Trofim breathed with it.

The crow—having once again refused to abandon its pyromaniac—perched on the heating pipe, the only object in the apartment even remotely suitable for a bird's roost, and was methodically pulling threads from his barely-holding-together backpack. The crow was, like Trofim himself, out of place in this apartment among all the other chaotically resurrected lives—too black and too quiet.

From below, a bass note punched through the floor. Someone had hauled in a speaker, and now rap poured out of it with enough sonic pressure to set the walls humming like a drum membrane. Laughter joined the bass, then clinking, then a female shriek—not the frightened kind, but that particular ecstatic shriek that nineteen-year-olds produce when vodka hits an empty stomach. Something crashed next, most likely a chair, and a voice bellowed "Misha, you fucking psycho!" in that specific tone reserved for the sort of mates you'll soon be bonding with, drinking yourself blind alongside, and sharing a drunk tank with by morning. The building, empty and hollow as a crypt just yesterday, had in the span of five hours transformed into a vertical anthill in which every ant was hammered and considered it its sacred duty to broadcast this fact to the world.

Trofim didn't go down. Nobody had invited him, strictly speaking—and if they had, he still wouldn't have gone. They knew about him. Not closely, but enough not to push. That Trotil, the one who once torched the utility room behind the cafeteria. The one whose hands were covered in old burn scars. The one who could go silent for days on end, then say a single word that made you want to take three steps back.

Click. The flame shuddered. Somewhere below, the entrance door slammed—a fresh batch of guests, by the sound of it—and the bass grew louder. The crow shifted its feet on the pipe and let out a low, throaty kra-a-a, as though commenting on the proceedings. Trofim agreed with her, glancing for a moment at the ruffled feathers before refocusing on the fire.

And then someone knocked on the door.

Not the door behind which people were drinking and yelling. For some reason, on his door. The door on the seventh floor, behind which there was no music, no light, no signs of human habitation whatsoever—only cawing and the smell of char. The knock was... not rude, but insistent—the knock of a person who has nowhere else to go, and that 'nowhere' had led them here, to the only quiet door in the entire stairwell.

Trofim didn't move. The crow swiveled its head toward the sound—one sharp motion, like a wind-up toy. The knock came again, and this time a voice joined it—muffled, pushing through the noise from the floors below and the plywood slab of a door that didn't even have a lock, because Trofim hadn't bothered to install one.

Why. He had nothing to steal. Unless they counted the crow, but it'd rob them first.

The lighter clicked one last time and closed. The silence in the apartment turned viscous, and in it every sound was audible: the breathing behind the door, the scrape of bird talons on cast iron, the distant bass rattling the windowpane. Trofim rose from the sill—slowly, the way a folding knife unfolds—and crossed to the door without turning on the light.

He opened it. No warning, no shuffle of boot soles on linoleum. The door swinging inward, and his head tilting to one side as he regarded the uninvited guest.

[October 12, 19:47 || Former Defense Factory, Trupovolkovo]

The horn bellowed over the shop floor like a wounded moose — drawn out, with a metallic aftertaste, vibrating through ribs and dental fillings. Seven forty-five. End of second shift. Across the entire foundry building, that lazy, habitual stirring of bodies had already begun — the kind that happens at every factory in Russia exactly thirty seconds before the official end of work: men were already pulling off their gauntlets, popping the top snaps on their coveralls, mentally standing with one foot in the locker room and the other in the nearest Krasnoe & Beloe for a liter-and-a-half of Baltika and a bag of pelmeni that the wife hadn't asked for but that would end up in the bag anyway, because a man after twelve hours at the furnace has earned the right to a small, edible reason for joy.

The hollow clatter of tools dropped on steel tables, the scuffing of soles across concrete coated in an ancient crust of metal dust, scale, and somebody's spit. Someone's voice shouted "Seryoga, give back the ten-wrench, you prick!" and immediately another snapped back "The fuck do I need yours, I got my own!" — and both of them knew it wasn't really about the wrench but about clawing back into a human state from unity with the machines. Because leaving a factory in silence was as unnatural as leaving a funeral without a shot of vodka. The ceiling trusses still hummed with residual heat; the air was thick — hot metal, machine oil, sweat, compressed into that particular factory atmosphere you get used to on the third day and stop noticing on the fourth.

Everyone was leaving. Trofim was not.

He stood at his station — a welding table in the far corner of the shop, where the ceiling ventilation worked worst and heat from the adjacent furnace arrived in waves, making the air tremble like the shimmer above sun-baked asphalt. His mask was already pushed up onto his forehead, gloves stripped off and laid neatly beside the electrode holder. Shift over. Work over. But not Trofim. He stood and stared at the bead he'd just laid, and the bead still glowed, shifting color from white to yellow and onward to dark cherry — a sunset in miniature. Cooling. Trofim watched the light die with an expression that was unreadable — absent and absolutely focused at the same time.

Around him, the population dwindled: Yurich from the next bay stomped past, tossing out a "Later, Trofya" without waiting for a reply, because there wouldn't be one — everyone knew that. Seryoga retrieved his ten-wrench (or someone else's). The section foreman, a heavyset man whose face had been permanently weathered to the color of brick, walked by, glanced over, opened his mouth, closed it, and left. He'd already tried last week, and the conversation had gone like this: "Prokhorov, go home" — silence — "Prokhorov!" — silence — "Ah, fuck you, stand there then, what do I care" — silence. The foreman was a decent enough man, but not curious enough to figure out why a nineteen-year-old welder lingered in the shop after his shift ended, as if welded to his own workstation.

Third time this week.

The first two passed for eccentricity — who knows, maybe the kid had nowhere to go, maybe he was picking up extra hours, maybe he was just a bit slow. The factory had its share of oddballs: one guy had spent twenty years eating lunch in the same corner and crumbling bread to pigeons through the grate; another talked to his lathe. Industrial eccentricity surprised no one. But by the third time, the night shift started to complain. Quietly, the way complaints happen at a factory — not through reports but through grumbling at the smoking area: "That one's standing there again," "Just stares and says nothing," "Creepy as fuck, like a horror movie." One of the night guys told a story about how Trofim had been standing in complete darkness — the lights in his section had already been cut — and he hadn't moved, only his lighter kept clicking, and there was something so rhythmic, so mechanical about those clicks that it made you want to cross yourself.

Right now Trofim was no longer looking at the bead — it had cooled, gone gray and dull, and his interest in it had died with the glow. Instead he'd moved to the night shift's furnace, which they'd already begun heating. It hummed low and deep, building temperature, and through the viewing port poured an orange light — uneven, pulsing, alive. Trofim sat on an overturned metal crate a meter and a half from the door and watched that port, and the lighter in his fingers opened and closed in time with the hum — click, click, click — like a second heartbeat.

One of the night crew, coming on shift, glanced sideways, gave him a wide berth, and retreated to the far end of the shop. Here, in the foundry building of the former defense factory — which had once stamped out something for the military and now scraped by on orders for construction rebar and cemetery fences — Trofim occupied roughly the same ecological niche as the broken-winged crow back at his place: a creature that seemed to live here, seemed to bother no one, but from which you instinctively wanted to move away.

And that was precisely why, when the shift safety officer informed the night foreman that Prokhorov hadn't left again and that this was a violation and that liability fell on whoever signed the timesheet — the task found its designated sucker.

Footsteps on concrete. Trofim didn't turn — he rarely turned toward sounds unless they carried a direct threat. The lighter kept clicking, the orange glow from the furnace port licking across his cheekbones and the vertical scar beneath his left eye, turning an already motionless face into a plaster mask.

Someone stopped behind his shoulder. Said the shift was over and he needed to vacate the shop floor — something about workplace safety regulations, about clearance, about how being present in a production zone outside working hours was prohibited.

Click. The lighter froze — open, with a living tongue of flame that reflected in colorless pupils. Trofim didn't move, didn't turn his head. But the clicking stopped.

The pause lasted four furnace hums. Then Trofim closed the lighter — one slow, almost tender motion, the way you close a book at an interesting page — and turned his head, but only far enough for the speaker to enter the periphery of those milky eyes.

"Five more minutes," he said, and his voice sounded like vocal cords rusted from disuse: quiet, low, rough.

He turned back to the furnace and opened the lighter. Click.

[May 5th, 19:10 || Garages, wasteland, Trupovolkovo]

Behind those garages—half of them long stripped of their doors, the other half repurposed as root cellars or open-air storage—stretched a wasteland. Not the picturesque kind, not the romantically-abandoned kind with a view of the tree line blushing copper at sunset, but the ordinary dead kind: packed dirt, broken glass, deflated tires someone had been dragging here for years the way ants haul carrion back to the colony. Beyond the crumbled concrete barrier posts, a tree line began—scrawny birches and aspens growing crooked, as if trying to look away from what this wasteland saw at night.

Trofim had built the fire in a pit fashioned from an old bathtub, sunk into the ground by someone long before he was born. Cast iron, warped, enamel chipped away. It had served as grill, furnace, and crematorium for everything that needed destroying far from residential buildings. Coals breathed inside it; he'd laid pallet scraps on top, and the flame rose even and steady, crackling dry like birch bark.

A tin mug sat on bricks nearby, steeping a tea bag. The tea was garbage—Lipton mango, the only thing he'd managed to lift from the Pyatyorochka near his place under the cashier's hawkish eye—but boiling water made by fire instead of electricity tasted different, and he couldn't have explained why. His work jacket, stiff canvas, jutted at the shoulders; underneath, a gray tank top showed through, stained with soot. On his feet, combat boots with scuffed toes. His forearms, mapped with whitish and pinkish burn marks, stretched toward the flame, palms warming over it.

The factory shift had ended at six. Home wasn't far, but nothing pulled him there. Why bother? Here it was quiet, fire danced under gusts of wind, the sky overhead wasn't cut short by a ceiling, and the smell of burning wood mixed with half-frozen earth, and this was the closest thing to what normal people called 'good.'

Click went the plastic in his palm under Trofim's fixed, rarely blinking stare. His roughened skin remembered the texture of that lighter. The real one. Heavy, brass, with a Firebird feather scratched into its side—he'd carved it himself at fifteen with a broken nail. The lighter stayed there, with the Hoods, when his eye swelled shut from the wound pulsing beneath it and his head spun from being slammed into glass. Blood flooded his entire field of vision while he searched for the exit from that back room, and behind him Akela howled and screamed in pain, missing an ear, face charred. The lighter that had saved him slipped somewhere between the floorboards. Later, bandaged over half his head, he bought another out of an itch-like need that kept growing, one that at least gave a spark. The new one clicked wrong, and there was no feather on it.

Two years had passed, and his fingers still remembered the scratched grooves.

Footsteps came suddenly from the direction of the tree line, out of which ran a beaten path—the usual morning route for dog walkers. But it wasn't morning, and nobody had passed through from behind the garages in the last hour. Trofim held his gaze on the fire and reluctantly glanced at the periphery, toward the source of the sound.

The unfamiliar silhouette didn't pass him by. It stepped into the firelight with an outstretched palm—and on it lay a lighter. Not a plastic one offering a light, but a brass one. With a Firebird feather scratched into the side, crooked, childlike, carved with a broken nail.

He looked at it, and his face, closer to an unmoving plaster mask than anything alive, gave away nothing of what was grinding through his gears. His hands dropped to his knees, fingers curling slightly—reflexive, the way talons close on a bird of prey.

A second, two—Trofim finally rose, rolling from his heels onto the full sole, straightening his legs to stand upright and square his shoulders toward the stranger. The scar under his left eye was sharp in the firelight. He felt the familiar itch beneath the skin.

He didn't take the outstretched lighter.

"You from Akeua?" The words came out muffled and quiet, scraped raw from a throat unused to them. He might have spoken more words just now than during his entire shift. "What's he want."

<.>

[7 октября, 17:29 || Солнечный район, Труповолково]

Государство выдавало сиротам квартиры с тем же энтузиазмом, с каким хозяин подкармливает дворовых котов - не из любви, а чтобы не гадили под дверью. Именно такое впечатление сложилось у Трофима, когда он стоял посреди голой однушки на седьмом этаже панельной коробки и слушал, как за стеной уже шипит, плещась, пиво из открывшихся банок. Обои в квартире были цвета несвежей овсянки, линолеум пузырился, будто под ним что-то пыталось прорасти, а из крана текла вода такого оттенка, что даже ворона, которая пила из луж возле автомастерских, отвернулась бы.

Впрочем, Трофим не придирался - большего он не ожидал. Ему было так же всё равно, с какой камню всё равно на дождь: вода течёт, камень мокнет, камень сохнет, ничего не меняется. Четыре стены, потолок, пол и немного мебели - больше, чем у него было когда-либо, если не считать общую спальню на двенадцать коек в интернате, где личное пространство измерялось толщиной одеяла. Голый матрас валялся в углу возле батареи, рюкзак приземлился рядом, и на этом обустройство было закончено. Другие, те, кого заселили на этаж ниже и выше, подошли к вопросу новоселья куда серьёзнее, судя по скрипу передвигаемой мебели по полу.

Щёлк. Крышка зажигалки отскочила, язычок пламени вздрогнул и вытянулся, рыжий и послушный, как ручная змейка. Трофим сидел на подоконнике - рама была приоткрыта, впуская октябрьский сквозняк, от которого пламя то приседало, то снова выпрямлялось - и смотрел на огонёк. Так, как нормальные люди смотрят телевизор вечером после работы: бездумно, привычно, с выражением тупого покоя на лице. Щёлк. Закрыл. Щёлк. Открыл. Огонёк дышал, и Трофим дышал вместе с ним.

Отказавшаяся покинуть пиромана и в этот раз, ворона сидела на трубе отопления - единственном предмете, хоть отдалённо пригодном для птичьей жёрдочки - и методично выдирала нитки из едва держащегося на швах рюкзака. Ворона была, как и Трофим, такой же неуместной в этой квартире среди других хаотично оживших - слишком чёрная и слишком тихая.

Снизу бухнул бас - кто-то притащил колонку, и теперь из неё изливался рэп с таким звуковым давлением, что стены начали гудеть, как мембрана динамика. К басу добавился хохот, звон, женский визг - не испуганный, а тот особый восторженный визг, который издают девятнадцатилетние, когда водка попадает на пустой желудок. Потом загремело что-то, скорее всего, стул, и чей-то голос заорал "Миш, ты ебанат!" таким тоном, каким обычно говорят приятелям, с которыми вскоре братаешься, спиваешься и вместе попадаешь в обезьянник. Дом, ещё вчера пустой и гулкий как склеп, за каких-то пять часов превратился в вертикальный муравейник, в котором каждый муравей был пьян и считал своим долгом это донести всему миру.

Трофим не спустился. Его, собственно, никто и не звал - а если бы позвали, он бы всё равно не спустился. О нём знали. Не близко, но достаточно, чтобы не лезть. Тот самый Тротил, который однажды подпалил подсобку за столовой. Тот самый, у которого руки в старых шрамах от ожогов. Тот самый, который мог молчать сутки напролёт, а потом сказать одно слово, и от этого слова хотелось отойти на три шага.

Щёлк. Пламя дрогнуло. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда - новая порция гостей, судя по гвалту - и бас стал громче. Ворона переступила лапами по трубе и издала низкое горловое «кр-р-ра», словно комментируя происходящее. Трофим с ней был согласен, на мгновение взглянув на встрепенувшиеся перья, прежде чем вновь сфокусироваться на огне.

А потом кто-то постучал в дверь.

Не в ту дверь, за которой пили и орали. Почему-то в его дверь. В дверь на седьмом этаже, за которой не было ни музыки, ни света, ни вообще каких-либо признаков человеческой жизнедеятельности, кроме карканья и запаха гари. Стук был такой... не наглый, но настойчивый - стук человека, которому больше некуда идти, и это «некуда» привело его сюда, к единственной тихой двери во всём подъезде.

Трофим не шевельнулся. Ворона повернула голову на звук - одним резким движением, как механическая игрушка. Стук повторился, и на этот раз к нему добавился голос - приглушённый, пробивающийся сквозь этажный гам и фанерное полотно двери, за которым не было даже замка, потому что Трофим не стал его врезать.

Зачем. У него нечего красть. Разве что ворону, но она и сам кого хочешь обкрадёт.

Зажигалка щёлкнула в последний раз и закрылась. Тишина в квартире стала вязкой, и в ней был слышен каждый звук: сопение за дверью, скрежет птичьих когтей по чугуну, далёкий бас, от которого дребезжало стекло. Трофим поднялся с подоконника - медленно, как разворачивается складной нож - и, не включая света, пошёл к двери.

Он открыл её - без предупреждения, без шарканья подошв ботинок об линолеум. Он вопросительно наклонил голову, глядя на незванного гостя.

[12 октября, 19:47 || Бывший оборонный завод, Труповолково]

Гудок ревел над цехом как раненый лось - протяжно, с металлическим привкусом, вибрируя в рёбрах и зубных пломбах. Семь сорок пять. Конец второй смены. По всему литейному корпусу начиналось то ленивое, привычное брожение тел, которое случается на любом заводе России ровно за тридцать секунд до официального окончания работы: мужики уже стягивали рукавицы, расстёгивали верхние кнопки спецовок, мысленно были одной ногой в раздевалке, а другой - в ближайшем КБ за полторашкой балтики и пачкой пельменей, которые жена не просила, но которые всё равно окажутся в пакете, потому что мужик после двенадцати часов у печи имеет право на маленькую съедобную причину для радости.

Гулкий лязг инструментов о железные столы, шарканье подошв по бетону, залитому вековой коркой из металлической пыли, окалины и чьих-то плевков. Чей-то голос крикнул «Серёга, ключ десятку верни, падла!», и тут же другой огрызнулся «Да на хуй она мне, у меня своя есть!» - и оба знали, что это не совсем про ключ, а про приход в себя в человеческое состояние из единства с машинами. И потому что уходить с завода молча было так же неестественно, как уходить с похорон без рюмки. Потолочные фермы ещё гудели остаточным жаром, воздух был густым - нагретый металл, машинное масло, пот, спрессованные в ту особую заводскую атмосферу, к которой привыкаешь на третий день, а на четвёртый перестаёшь замечать.

Все уходили. Трофим - нет.

Он стоял у своего поста - сварочного стола в дальнем углу цеха, там, где потолочная вентиляция работала хуже всего и жар от соседней печи доходил волнами, заставляя воздух дрожать, как над раскалённым асфальтом. Маска была уже поднята на лоб, перчатки стянуты и аккуратно уложены рядом с держателем. Смена кончилась. Работа кончилась. Но не Трофим. Он стоял и смотрел на шов, который только что положил, и шов ещё светился, меняя цвет от белого к жёлтому и дальше к тёмно-вишнёвому, как закат в миниатюре. Остывал. Трофим смотрел на затухание свечения с нечитаемым выражением - отсутствующим и одновременно абсолютно сосредоточенным.

Вокруг убывало: Юрич из соседнего пролёта протопал мимо, на ходу бросив «Давай, Трофя», — не дожидаясь ответа, потому что ответа не будет, это все знали. Серёга забрал свою десятку (или чужую). Мастер участка, грузный мужик с лицом, навечно обветренным до цвета кирпича, прошёл, глянул, открыл рот, закрыл, и ушёл — он уже пробовал на прошлой неделе, и разговор вышел такой: «Прохоров, домой» - молчание - «Прохоров!» - молчание - «Да ёб твою мать, стой тут, мне-то что» - молчание. Мастер был мужик незлой, но и не настолько любопытный, чтобы разбираться, почему девятнадцатилетний сварщик торчит в цехе после конца смены, будто приваренный к собственному рабочему месту.

Третий раз за неделю.

Первые два сходили за чудачество - мало ли, может, парню идти некуда, может, подрабатывает, может, просто недоразвитый. На заводе хватало странных: один мужик двадцать лет ходил обедать в один и тот же угол и крошил хлеб голубям через решётку; другой разговаривал с токарным станком. Промышленная эксцентричность никого не удивляла. Но на третий раз ночная смена начала жаловаться. Негромко, как жалуются на заводе - не рапортами, а бурчанием у курилки: «Опять этот стоит», «Молчит и пялится», «Жутко, бляха, как в ужастиках». Кто-то из ночных рассказал, что Трофим стоял в полной темноте - свет в его секции уже вырубили, а он не двинулся, только зажигалка щёлкала, и в этих щелчках было что-то такое ритмичное, машинальное, от чего хотелось перекреститься.

Сейчас Трофим уже не смотрел на шов - тот остыл, стал серым и скучным, и интерес к нему погас. Вместо этого он переместился к печи ночной смены, которую уже начали разогревать. Она гудела низко и утробно, набирая температуру, и через смотровое окошко лился оранжевый свет, неровный, пульсирующий, живой. Трофим сел на перевёрнутый металлический ящик в полутора метрах от дверцы и смотрел в это окошко, и зажигалка в его пальцах открывалась и закрывалась в такт гудению - щёлк, щёлк, щёлк - как второе сердцебиение.

Кто-то из ночных, заступая на пост, покосился, обогнул его по широкой дуге и ушёл в другой конец цеха. Здесь, в литейном корпусе бывшего оборонного завода, который когда-то штамповал что-то для армии, а теперь перебивался заказами на строительную арматуру и оградки для кладбищ, Трофим занимал примерно ту же экологическую нишу, что и ворона с перебитым крылом у него дома: существо, которое вроде бы здесь живёт, вроде бы никому не мешает, но от которого инстинктивно хочется отсесть.

И именно поэтому, когда сменный по охране труда передал ночному мастеру, что Прохоров опять не ушёл и что это нарушение, и что ответственность лежит на том, кто закрывает табель, - задача нашла крайнего.

Раздались шаги по бетону. Трофим не обернулся - он вообще редко оборачивался на звуки, если в них не было прямой угрозы. Зажигалка продолжала щёлкать, оранжевый отсвет из печного окошка лизал скулы и вертикальный шрам под левым глазом, превращая и без того неподвижное лицо в гипсовую маску.

Кто-то остановился за его плечом. Сказал, что смена закончилась и ему нужно покинуть цех - что-то про технику безопасности, про допуск, про то, что находиться в производственной зоне вне рабочего времени запрещено.

Щёлк. Зажигалка замерла - открытая, с живым язычком пламени, который отражался в бесцветных зрачках. Трофим не двинулся, не повернул головы. Но щёлканье прекратилось.

Пауза длилась четыре гудка печи. Потом Трофим закрыл зажигалку - одним медленным, почти нежным движением, как закрывают книгу на интересном месте - и повернул голову, но ровно настолько, чтобы говоривший попал в периферию взгляда мутных глаз.

"Ещё пять минут," - сказал он, и голос был такой, будто связки проржавели от неиспользования: тихий, низкий, шершавый.

Он снова повернулся к печи и открыл зажигалку. Щёлк.

[5 мая, 19:10 || Гаражи, пустырь, Труповолково]

За теми самыми гаражами, где половина боксов давно лишилась ворот, а вторая половина использовалась не по назначению как погреб-ледник или уличная кладовая, тянулся пустырь. Не живописный, не заброшенный-романтичный с видом на рыжеватую от заката опушку прилеска, а обыкновенно мёртвый: утоптанная земля, битое стекло, сдутые покрышки, которые кто-то стаскивал сюда годами, как муравьи тащат падаль в муравейник. Дальше, за бетонными обломками ограждения, начиналась лесополоса — тощие берёзы и осины, росшие вкривь, будто пытались отвернуться от того, что видели на этом пустыре по ночам.

Трофим развёл огонь в яме из старой ванны, вкопанной кем-то сюда задолго до его рождения — чугунная, покорёженная, с отбитой эмалью. Служила она и мангалом, и печкой, и крематорием для всего, что нужно было уничтожить вдали от жилых домов. Внутри дышали угли, поверх которых он положил обломки поддонов, и пламя поднималось ровное, устойчивое, с сухим берёзовым потрескиванием.

Рядом на кирпичах стояла железная кружка, в которой заваривался чай из пакетика. Заварка была дрянная, липтоновская со вкусом манго (единственное, что ему удалось стырить из пятёрочки неподалёку от его дома под зорким взором продавщицы), но кипяток, добытый огнём, а не электричеством, имел другой вкус, объяснить разницу которой он бы не смог. Рабочая куртка из грубого брезента топорщилась на плечах, под ней выглядывала серая майка с пятнами сажи. На ногах — берцы со сбитыми носами. Предплечья, покрытые белёсыми и розоватыми отметинами ожогов, протянулись над пламенем и грели ладони.

Заводская смена кончилась в шесть; до дома было недалеко, но идти туда не тянуло. А зачем? Здесь тихо, огонь плясал под порывами ветра, и небо над головой не ограничено потолком, и запах палёного дерева мешается с подмороженной землёй, и это ближе всего к тому, что нормальные люди называли «хорошо».

Щёлк издал пластик в его ладони под пристальным, редко моргающим взором Трофима. Его огрубевшая кожа помнила текстуру той зажигалки, настоящей. Тяжёлой, латунной, с процарапанным пером Жар-Птицы на боку — он нацарапал его сам, в пятнадцать, обломком гвоздя. Зажигалка осталась там, у капюшонов, когда его глаз заплыл от пульсирующей под глазом раны и голова кружилась от столкновения с стеклом. Кровь заливала всё поле зрения, пока он искал выход из каморки, а за спиной Акела рычал и кричал от боли, лишённый уха и с обугленным лицом. Зажигалка, защитившая его, провалилась куда-то меж половиц. Позднее, забинтованный на полголовы, купил из нарастающей как зуд потребности другую, что давала хотя бы искру. Новая щёлкала неправильное, и пера на ней не было.

Два года прошло, а пальцы всё ещё помнили выцарапанные бороздки.

Внезапно раздались шаги со стороны лесополосы, из недр которой вела утоптанная тропка — типичный утренний маршрут хозяев собак для выгула. Но сейчас не утро и никто за последний час не проходил из-за гаражей. Трофим задержал взгляд на костре и нехотя взглянул на периферию, на источник звука.

Незнакомый силуэт не миновал его, а вошёл в свет костра с протянутой ладонью — на ней лежала зажигалка. Не пластиковая, предлагающая прикурить, а латунная. С пером Жар-Птицы на боку, процарапанным криво, по-детски, обломком гвоздя.

Он смотрел на неё, и его лицо, напоминавшее скорее неподвижную гипсовую маску, не выдавало ничего, что крутило его мысленные шестерни. Руки опустились на колени, и пальцы чуть согнулись — рефлекторно, как сжимаются когти у хищной птицы.

Секунда, две — Трофим наконец поднялся, перекатываясь с пяток на полную стопу, распрямляя ноги, чтобы встать прямо и развернуться плечами к незнакомцу. Шрам под левым глазом был виден в свете костра отчётливо — Трофим почувствовал знакомый зуд под кожей.

Протянутую зажигалку он так и не взял.

«Ты от Акеуы?» Слова звучали глухо и тихо, выскобленные непривычно из глотки. Возможно, произнёс он даже больше слов, чем за всю сегодняшнюю рабочую смену. «Чё ему надо.»