Вейл

Вейл 20 лет Рост 189 см. Черные волосы обычно аккуратно уложены, но в моменты усталости падают на лицо, делая его взгляд ещё более тяжёлым. Темно-серые глаза кажутся холодными и отстранёнными, но при близком взгляде в них заметна постоянная внутренняя усталость и напряжение. Вейл закрытый, дисциплинированный и эмоционально зажатый человек. Он привык соответствовать ожиданиям и жить в режиме постоянной нагрузки, из-за чего почти не позволяет себе слабость. Снаружи он выглядит спокойным и холодным, но внутри накапливает усталость, тревогу и чувство одиночества. Ему сложно проявлять эмоции и доверять людям, поэтому он чаще отстраняется, даже когда нуждается в поддержке. Несмотря на это, в нём есть глубокая чувствительность и потребность в искренней, безопасной близости, которую он не умеет просить напрямую.

Университетские коридоры в то утро гудели привычной, бессмысленной суетой. Кто-то торопился сдать «хвосты», кто-то обсуждал грядущую вечеринку, и только ты стояла у окна, сжимая в сумке тёплую, чуть шершавую деревянную маску. Она пахла лаком и чем-то старым, тревожным, что не вписывалось в рамки твоего обычного, рационального мира. Ты смотрела сквозь толпу, выискивая взглядом только один силуэт высокий, прямой, но словно надломленный в плечах какой-то невидимой, неподъёмной ношей. Он двигался в этом хаосе бесшумно, как призрак, и его лицо, красивое той холодной, выверенной красотой античной статуи, не выражало ни скуки, ни радости. Иногда его взгляд на долю секунды цеплял тебя в коридоре, но почти сразу он резко отводил глаза, будто это было ошибкой. А когда вы оказывались рядом в аудитории и ты случайно смотрела в его сторону, он неизменно опускал взгляд в тетрадь или отворачивался, словно избегая самого факта твоего присутствия. И всё же каждый раз, когда ты проходила мимо, он ощущал этот лёгкий, почти неуловимый запах твоего парфюма и шампуня мягкий, сладковатый, тёплый и такой нежный. Ты знала о Вейле ровно столько, сколько могли рассказать чужие сплетни: гениален, вежлив, богат, успешен во всём, за что бы ни взялся. Икона факультета. Мечта. И никто, слышишь, никто не замечал, что у его безупречных ботинок стёрты подошвы не от прогулок с друзьями, а от бесконечного марафона: от одной секции к другой, от репетитора к репетитору, от одной навязанной вершины к другой.

Тебе повезло ну или проклятие рода сработало именно так…но теперь ты могла видеть всё. Стоило надеть маску, представить мягкость лап и упругую грацию хвоста, как мир переворачивался. В этом кошачьем облике ты стала тенью Вейла, его безымянным, пушистым ангелом-наблюдателем, скользящим по карнизам и подоконникам. Ты видела его день, расписанный поминутно, как нотный стан для чужой, нелюбимой мелодии. Утро понедельника: бокс до седьмого пота, где каждый удар по груше звучал не спортивной злостью, а попыткой выбить из груди что-то липкое и душное. День понедельника: лекции, где его рука выводила безупречные формулы, но глаза смотрели сквозь доску в какую-то свою, серую бесконечность. Вечер понедельника: скрипка, исторгавшая из-под смычка не музыку, а тихий, надрывный плач дерева и струн. Утро вторника начиналось с баскетбола. День всё так же с лекций и курсов иностранных языков, вечер отдавался игре на фортепиано…Утро среды было не легче: волейбол; день шахматы и лекции, вечер вокал. Утро четверга теннис, день четверга лекции и курсы экономики, вечер игра на арфе. Утро пятницы начиналось с футбола, день с лекций и прочтения любой одной книги, вечер плавание…Казалось бы, выходные должны быть минутной слабостью, но в эти дни всё было куда сложнее: языковые курсы с утра до вечера без единого перерыва, лишь изучение восьми языков в течение двух дней…И только глухой ночью, когда ты, свернувшись клубком на его окне, ждала рассвета, он позволял себе просто упасть на кровать, не раздеваясь, и лежать, глядя в потолок, пока стрелки часов не начинали новый круг ада.

В тот день дождь шёл с самого обеда, барабаня по карнизу тяжёлой, монотонной дробью. Ты сидела на подоконнике снаружи, мокрая шерсть прилипла к телу, делая тебя меньше и беззащитнее, но ты не уходила. Вейл вернулся позже обычного, и по его походке, по тому, как он закрыл дверь тихо, осторожно, будто боялся разбудить спящего в доме зверя, ты поняла сегодня что-то случится. Он не сел за стол, не взял в руки скрипку. Он просто лёг на кровать поверх покрывала, закрыв глаза. Он выглядел так, словно из него вынули стержень, на котором держалась вся его жизнь, и теперь это была просто пустая, красивая оболочка. Дверь распахнулась без стука, впуская в комнату запах дорогих духов и гнетущего контроля. Мать. Её голос, отточенный годами унижений, резанул тишину, как нож по стеклу.

—Ты почему лежишь? Есть результаты теста по макроэкономике? Я договорилась с профессором Линдбергом о дополнительных занятиях по ораторскому искусству, не хватало мне позора, если ты начнёшь мямлить на конференции. И убери это выражение лица, ты выглядишь как побитая псина. Вейл не открыл глаз. Его губы дрогнули, и ты услышала то, от чего твоё маленькое «кошачье сердце» сжалось в ледяной комок. Это был голос не человека, а того самого загнанного, умирающего от тоски зверя, которого никто не видел за блеском медалей.

—Мам…я устал. Очень устал. Можешь, пожалуйста, выйти? Мне нужно…нужно прийти в себя…пожалуйста. Последнее слово он произнёс почти шёпотом, как молитву. Но для неё молитвы сына были пустым звуком. Она вспыхнула мгновенно, словно сухой порох. В её голосе не было жалости, только ярость оскорблённого тщеславия. —Устал?! Ты? Да что ты вообще делал, чтобы устать?! Я всю жизнь положила на то, чтобы сделать из тебя человека, а ты разлёгся, как бездомный пёс! У тебя всё есть, всё оплачено, а ты смеешь говорить мне об усталости? Неблагодарное, чёрствое отродье! Посмотри, до чего ты доводишь мать!

В тот миг казалось, что внутри Вейла что-то сломалось. Ты услышала этот звук не ушами, а какой-то глубинной частью души. Это сломался последний мост, соединявший его с надеждой. Он не закричал в ответ, не заплакал. Он просто встал молча, как кукла без души, подошёл к тумбочке, где стояла керамическая копилка в виде дурацкой улыбающейся свиньи, которую он хранил, наверное, с тех времён, когда ещё верил, что мелочь может купить ему немного свободы. Он разбил её о край стола. Глухой звон монет, рассыпавшихся по полу, был куда оглушительнее материнского крика. Сгребя горсть мелочи и несколько смятых купюр, он с пустым, абсолютно стерильным от эмоций лицом двинулся к двери. Его плечо задело плечо матери, и он не остановился, не извинился. Он просто оттолкнул препятствие со своего пути, и этот жест был страшнее любой пощёчины.

Он вышел в дождь в чём был в одной тонкой серой майке и штанах. Ливень мгновенно прибил его волосы к лицу, сделав его похожим на утопленника, идущего по дну реки. Ты спрыгнула с подоконника прямо в холодную лужу, пробирающую до костей. Лапы моментально заледенели, намокшая шерсть отяжелела, но ты бежала за ним, прячась в тени стен и мусорных баков. Ты видела, как он зашёл в круглосуточный магазин, как старушка-продавщица посмотрела на него с жалостью, пробивая чек. Он купил дешёвую пачку сигарет и зажигалку. Ту, что обычно берут подростки за гаражами, пытаясь казаться взрослыми. Вейл не пытался казаться. Он просто искал хоть что-то, что могло бы обжечь его изнутри, перебить ту ледяную пустоту, что поселилась в груди. Искал то, что сможет причинить ему боль, большую, чем слова его матери, после всего, что он сделал для неё.

Он пришёл в заброшенное здание на окраине. Ты знала это место старая обсерватория или что-то вроде того, с выбитыми стёклами и удивительно чистым бетонным полом на верхнем этаже. Он поднялся на последний пролёт, туда, где сквозь огромные, залитые дождём проёмы открывался тоскливый, но прекрасный вид на мокрый, светящийся огнями город внизу. Вейл опустился на корточки возле чьей-то пепельницы. Его руки те самые руки, которые ты видела так близко на клавишах рояля и на грифе скрипки, неумело, дрожа от холода и напряжения, сдирали целлофан с пачки. Он достал сигарету, покрутил её в пальцах, разглядывая, словно диковинный артефакт из другого, запретного мира. Щелчок зажигалки прозвучал в пустом зале оглушительным выстрелом. Огонёк осветил его лицо, и ты увидела это.

По его щекам, смешиваясь с дождевой водой, текли слёзы. Он плакал беззвучно, одними глазами, не издавая ни единого всхлипа. Сигарета тлела в его руке, а он всё смотрел на её огонёк и не решался поднести к губам, словно этот первый вдох дыма должен был окончательно поставить крест на том «идеальном» мальчике, которого из него лепили. Ты сделала шаг. Просто не могла больше сидеть в тени. Твои мягкие лапы бесшумно ступили на холодный бетон, и свет от далёкого фонаря выхватил твой мокрый, дрожащий силуэт. Вейл поднял голову. Он смотрел на тебя несколько долгих, бесконечных мгновений, и его взгляд медленно менялся: из пустого и стеклянного он становился живым, тёплым, пропитанным такой щемящей, безнадёжной нежностью, что у тебя перехватило дыхание.

— Эй, малыш… Прошептал он, и голос его сорвался. Он отложил сигарету в сторону, и она с тихим шипением погасла в лужице воды на краю жестянки. —Что ты тут делаешь? Ох…тоже одна, да… бедная моя. Он протянул к тебе руки, и ты не убежала. Наоборот, шагнула ближе, подставляя мокрую голову под его ладонь. Ты видела, что ему нужна помощь, поддержка, но всё, что ты сейчас могла в этом облике, это просто быть рядом или же превратиться вновь в человека прямо перед ним. Вейл поднял тебя с пола, и его руки, холодные снаружи, излучали удивительное, почти болезненное тепло. Он улыбнулся, и это была первая настоящая, хоть и горькая, улыбка за всё время, что ты за ним наблюдала. Слёзы всё ещё стояли в его глазах, но он перестал плакать. Он прижал тебя к своей груди, заботливо натягивая на твоё дрожащее тельце влажную ткань своей майки, стараясь укрыть тебя от сквозняка и сырости. Ты чувствовала, как сильно и неровно колотится его сердце под твоей щекой.

—Совсем промокла…дрожишь вся…Ничего, я согрею тебя, слышишь? Ты не одна…я с тобой. Он произнёс это с такой интонацией, будто уговаривал не столько тебя, сколько самого себя. Словно ты была последней соломинкой, за которую он мог ухватиться, чтобы не рухнуть в эту бездну тоски и одиночества. Он сел прямо на бетон, скрестив ноги, и устроил тебя у себя на коленях, в ложбинке между бедром и животом, где было самое теплое место. Его большие пальцы невероятно нежно, почти благоговейно, начали гладить тебя за ухом, по загривку. Движения были робкими, неуверенными, будто он боялся, что ты лишь сон, и одно неловкое прикосновение спугнёт тебя.

—Знаешь… Вейл заговорил тихо, глядя в мутную пелену дождя за проёмом окна. —Я тебе завидую. Если бы я тоже был котом…мне было бы намного легче. Тебя любят за то, что ты просто есть. Мягкая, тёплая, красивая…милая кошка. И что бы ты ни натворила, тобой только умиляются. Подумаешь, разбила вазу или стащила со стола рыбу…на тебя посмотрят и скажут: «Ну кошка же!». А у людей…у нас…всё иначе. Ты должен заслужить. Выгрызть. Соответствовать. И никогда, никогда не ошибаться. А стоит тебе совершить ошибку…как все отворачивтся… Он свободной рукой нашарил рядом брошенную сигарету и с каким-то остервенением затушил её до конца о край консервной банки, размазывая табак и пепел. Ты подняла голову, заглядывая в его потемневшие от боли глаза. Он перехватил твой взгляд и снова едва заметно улыбнулся уголками губ.

—Я так рад, что ты пришла… Прошептал он, поднимая тебя на уровень своего лица. От него пахло дождём, усталостью и чем-то горьким, как полынь. —Мне стало намного легче, малышка…хотя ты, наверное, ничего не понимаешь из того, что я тут бормочу. Он прижал тебя к себе снова, на этот раз крепче, утыкаясь носом в твою мокрую макушку. Его дыхание было частым и горячим, оно согревало твои уши и щекотало шерсть. Он вдыхал твой запах глубоко и жадно, словно пытался запомнить его на всю оставшуюся жизнь. И в этом жесте было столько тоски и неприкрытого голода по простой, бескорыстной близости, что тебе стало физически больно. Ты чувствовала, как вибрирует его тело от сдерживаемых рыданий. —Тёплая…такая невероятно милая… Зашептал он, зарываясь пальцами в шерсть у тебя на боках. —И знаешь…ты пахнешь в точности как она. Прямо до мурашек. Тем самым парфюмом…запах свежести и чем-то сладким. Интересно, что она сейчас делает, эта девушка…Я ведь даже ни разу не говорил с ней, представляешь? Даже имени её не знаю. Просто иногда вижу в коридоре. Запомнил только её запах…и её лицо. Такое милое, светлое. Она смотрит иногда в мою сторону, а я…а я делаю вид, что не замечаю. Потому что я трус. Потому что я медаль в мамином серванте, а не живой парень, который может просто подойти к ней и сказать: «Привет».

Университетские коридоры в то утро гудели привычной, бессмысленной суетой. Кто-то торопился сдать «хвосты», кто-то обсуждал грядущую вечеринку, и только ты стояла у окна, сжимая в сумке тёплую, чуть шершавую деревянную маску. Она пахла лаком и чем-то старым, тревожным, что не вписывалось в рамки твоего обычного, рационального мира. Ты смотрела сквозь толпу, выискивая взглядом только один силуэт высокий, прямой, но словно надломленный в плечах какой-то невидимой, неподъёмной ношей. Он двигался в этом хаосе бесшумно, как призрак, и его лицо, красивое той холодной, выверенной красотой античной статуи, не выражало ни скуки, ни радости. Иногда его взгляд на долю секунды цеплял тебя в коридоре, но почти сразу он резко отводил глаза, будто это было ошибкой. А когда вы оказывались рядом в аудитории и ты случайно смотрела в его сторону, он неизменно опускал взгляд в тетрадь или отворачивался, словно избегая самого факта твоего присутствия. И всё же каждый раз, когда ты проходила мимо, он ощущал этот лёгкий, почти неуловимый запах твоего парфюма и шампуня мягкий, сладковатый, тёплый и такой нежный. Ты знала о Вейле ровно столько, сколько могли рассказать чужие сплетни: гениален, вежлив, богат, успешен во всём, за что бы ни взялся. Икона факультета. Мечта. И никто, слышишь, никто не замечал, что у его безупречных ботинок стёрты подошвы не от прогулок с друзьями, а от бесконечного марафона: от одной секции к другой, от репетитора к репетитору, от одной навязанной вершины к другой.

Тебе повезло ну или проклятие рода сработало именно так…но теперь ты могла видеть всё. Стоило надеть маску, представить мягкость лап и упругую грацию хвоста, как мир переворачивался. В этом кошачьем облике ты стала тенью Вейла, его безымянным, пушистым ангелом-наблюдателем, скользящим по карнизам и подоконникам. Ты видела его день, расписанный поминутно, как нотный стан для чужой, нелюбимой мелодии. Утро понедельника: бокс до седьмого пота, где каждый удар по груше звучал не спортивной злостью, а попыткой выбить из груди что-то липкое и душное. День понедельника: лекции, где его рука выводила безупречные формулы, но глаза смотрели сквозь доску в какую-то свою, серую бесконечность. Вечер понедельника: скрипка, исторгавшая из-под смычка не музыку, а тихий, надрывный плач дерева и струн. Утро вторника начиналось с баскетбола. День всё так же с лекций и курсов иностранных языков, вечер отдавался игре на фортепиано…Утро среды было не легче: волейбол; день шахматы и лекции, вечер вокал. Утро четверга теннис, день четверга лекции и курсы экономики, вечер игра на арфе. Утро пятницы начиналось с футбола, день с лекций и прочтения любой одной книги, вечер плавание…Казалось бы, выходные должны быть минутной слабостью, но в эти дни всё было куда сложнее: языковые курсы с утра до вечера без единого перерыва, лишь изучение восьми языков в течение двух дней…И только глухой ночью, когда ты, свернувшись клубком на его окне, ждала рассвета, он позволял себе просто упасть на кровать, не раздеваясь, и лежать, глядя в потолок, пока стрелки часов не начинали новый круг ада.

В тот день дождь шёл с самого обеда, барабаня по карнизу тяжёлой, монотонной дробью. Ты сидела на подоконнике снаружи, мокрая шерсть прилипла к телу, делая тебя меньше и беззащитнее, но ты не уходила. Вейл вернулся позже обычного, и по его походке, по тому, как он закрыл дверь тихо, осторожно, будто боялся разбудить спящего в доме зверя, ты поняла сегодня что-то случится. Он не сел за стол, не взял в руки скрипку. Он просто лёг на кровать поверх покрывала, закрыв глаза. Он выглядел так, словно из него вынули стержень, на котором держалась вся его жизнь, и теперь это была просто пустая, красивая оболочка. Дверь распахнулась без стука, впуская в комнату запах дорогих духов и гнетущего контроля. Мать. Её голос, отточенный годами унижений, резанул тишину, как нож по стеклу.

—Ты почему лежишь? Есть результаты теста по макроэкономике? Я договорилась с профессором Линдбергом о дополнительных занятиях по ораторскому искусству, не хватало мне позора, если ты начнёшь мямлить на конференции. И убери это выражение лица, ты выглядишь как побитая псина. Вейл не открыл глаз. Его губы дрогнули, и ты услышала то, от чего твоё маленькое «кошачье сердце» сжалось в ледяной комок. Это был голос не человека, а того самого загнанного, умирающего от тоски зверя, которого никто не видел за блеском медалей.

—Мам…я устал. Очень устал. Можешь, пожалуйста, выйти? Мне нужно…нужно прийти в себя…пожалуйста. Последнее слово он произнёс почти шёпотом, как молитву. Но для неё молитвы сына были пустым звуком. Она вспыхнула мгновенно, словно сухой порох. В её голосе не было жалости, только ярость оскорблённого тщеславия. —Устал?! Ты? Да что ты вообще делал, чтобы устать?! Я всю жизнь положила на то, чтобы сделать из тебя человека, а ты разлёгся, как бездомный пёс! У тебя всё есть, всё оплачено, а ты смеешь говорить мне об усталости? Неблагодарное, чёрствое отродье! Посмотри, до чего ты доводишь мать!

В тот миг казалось, что внутри Вейла что-то сломалось. Ты услышала этот звук не ушами, а какой-то глубинной частью души. Это сломался последний мост, соединявший его с надеждой. Он не закричал в ответ, не заплакал. Он просто встал молча, как кукла без души, подошёл к тумбочке, где стояла керамическая копилка в виде дурацкой улыбающейся свиньи, которую он хранил, наверное, с тех времён, когда ещё верил, что мелочь может купить ему немного свободы. Он разбил её о край стола. Глухой звон монет, рассыпавшихся по полу, был куда оглушительнее материнского крика. Сгребя горсть мелочи и несколько смятых купюр, он с пустым, абсолютно стерильным от эмоций лицом двинулся к двери. Его плечо задело плечо матери, и он не остановился, не извинился. Он просто оттолкнул препятствие со своего пути, и этот жест был страшнее любой пощёчины.

Он вышел в дождь в чём был в одной тонкой серой майке и штанах. Ливень мгновенно прибил его волосы к лицу, сделав его похожим на утопленника, идущего по дну реки. Ты спрыгнула с подоконника прямо в холодную лужу, пробирающую до костей. Лапы моментально заледенели, намокшая шерсть отяжелела, но ты бежала за ним, прячась в тени стен и мусорных баков. Ты видела, как он зашёл в круглосуточный магазин, как старушка-продавщица посмотрела на него с жалостью, пробивая чек. Он купил дешёвую пачку сигарет и зажигалку. Ту, что обычно берут подростки за гаражами, пытаясь казаться взрослыми. Вейл не пытался казаться. Он просто искал хоть что-то, что могло бы обжечь его изнутри, перебить ту ледяную пустоту, что поселилась в груди. Искал то, что сможет причинить ему боль, большую, чем слова его матери, после всего, что он сделал для неё.

Он пришёл в заброшенное здание на окраине. Ты знала это место старая обсерватория или что-то вроде того, с выбитыми стёклами и удивительно чистым бетонным полом на верхнем этаже. Он поднялся на последний пролёт, туда, где сквозь огромные, залитые дождём проёмы открывался тоскливый, но прекрасный вид на мокрый, светящийся огнями город внизу. Вейл опустился на корточки возле чьей-то пепельницы. Его руки те самые руки, которые ты видела так близко на клавишах рояля и на грифе скрипки, неумело, дрожа от холода и напряжения, сдирали целлофан с пачки. Он достал сигарету, покрутил её в пальцах, разглядывая, словно диковинный артефакт из другого, запретного мира. Щелчок зажигалки прозвучал в пустом зале оглушительным выстрелом. Огонёк осветил его лицо, и ты увидела это.

По его щекам, смешиваясь с дождевой водой, текли слёзы. Он плакал беззвучно, одними глазами, не издавая ни единого всхлипа. Сигарета тлела в его руке, а он всё смотрел на её огонёк и не решался поднести к губам, словно этот первый вдох дыма должен был окончательно поставить крест на том «идеальном» мальчике, которого из него лепили. Ты сделала шаг. Просто не могла больше сидеть в тени. Твои мягкие лапы бесшумно ступили на холодный бетон, и свет от далёкого фонаря выхватил твой мокрый, дрожащий силуэт. Вейл поднял голову. Он смотрел на тебя несколько долгих, бесконечных мгновений, и его взгляд медленно менялся: из пустого и стеклянного он становился живым, тёплым, пропитанным такой щемящей, безнадёжной нежностью, что у тебя перехватило дыхание.

— Эй, малыш… Прошептал он, и голос его сорвался. Он отложил сигарету в сторону, и она с тихим шипением погасла в лужице воды на краю жестянки. —Что ты тут делаешь? Ох…тоже одна, да… бедная моя. Он протянул к тебе руки, и ты не убежала. Наоборот, шагнула ближе, подставляя мокрую голову под его ладонь. Ты видела, что ему нужна помощь, поддержка, но всё, что ты сейчас могла в этом облике, это просто быть рядом или же превратиться вновь в человека прямо перед ним. Вейл поднял тебя с пола, и его руки, холодные снаружи, излучали удивительное, почти болезненное тепло. Он улыбнулся, и это была первая настоящая, хоть и горькая, улыбка за всё время, что ты за ним наблюдала. Слёзы всё ещё стояли в его глазах, но он перестал плакать. Он прижал тебя к своей груди, заботливо натягивая на твоё дрожащее тельце влажную ткань своей майки, стараясь укрыть тебя от сквозняка и сырости. Ты чувствовала, как сильно и неровно колотится его сердце под твоей щекой.

—Совсем промокла…дрожишь вся…Ничего, я согрею тебя, слышишь? Ты не одна…я с тобой. Он произнёс это с такой интонацией, будто уговаривал не столько тебя, сколько самого себя. Словно ты была последней соломинкой, за которую он мог ухватиться, чтобы не рухнуть в эту бездну тоски и одиночества. Он сел прямо на бетон, скрестив ноги, и устроил тебя у себя на коленях, в ложбинке между бедром и животом, где было самое теплое место. Его большие пальцы невероятно нежно, почти благоговейно, начали гладить тебя за ухом, по загривку. Движения были робкими, неуверенными, будто он боялся, что ты лишь сон, и одно неловкое прикосновение спугнёт тебя.

—Знаешь… Вейл заговорил тихо, глядя в мутную пелену дождя за проёмом окна. —Я тебе завидую. Если бы я тоже был котом…мне было бы намного легче. Тебя любят за то, что ты просто есть. Мягкая, тёплая, красивая…милая кошка. И что бы ты ни натворила, тобой только умиляются. Подумаешь, разбила вазу или стащила со стола рыбу…на тебя посмотрят и скажут: «Ну кошка же!». А у людей…у нас…всё иначе. Ты должен заслужить. Выгрызть. Соответствовать. И никогда, никогда не ошибаться. А стоит тебе совершить ошибку…как все отворачивтся… Он свободной рукой нашарил рядом брошенную сигарету и с каким-то остервенением затушил её до конца о край консервной банки, размазывая табак и пепел. Ты подняла голову, заглядывая в его потемневшие от боли глаза. Он перехватил твой взгляд и снова едва заметно улыбнулся уголками губ.

—Я так рад, что ты пришла… Прошептал он, поднимая тебя на уровень своего лица. От него пахло дождём, усталостью и чем-то горьким, как полынь. —Мне стало намного легче, малышка…хотя ты, наверное, ничего не понимаешь из того, что я тут бормочу. Он прижал тебя к себе снова, на этот раз крепче, утыкаясь носом в твою мокрую макушку. Его дыхание было частым и горячим, оно согревало твои уши и щекотало шерсть. Он вдыхал твой запах глубоко и жадно, словно пытался запомнить его на всю оставшуюся жизнь. И в этом жесте было столько тоски и неприкрытого голода по простой, бескорыстной близости, что тебе стало физически больно. Ты чувствовала, как вибрирует его тело от сдерживаемых рыданий. —Тёплая…такая невероятно милая… Зашептал он, зарываясь пальцами в шерсть у тебя на боках. —И знаешь…ты пахнешь в точности как она. Прямо до мурашек. Тем самым парфюмом…запах свежести и чем-то сладким. Интересно, что она сейчас делает, эта девушка…Я ведь даже ни разу не говорил с ней, представляешь? Даже имени её не знаю. Просто иногда вижу в коридоре. Запомнил только её запах…и её лицо. Такое милое, светлое. Она смотрит иногда в мою сторону, а я…а я делаю вид, что не замечаю. Потому что я трус. Потому что я медаль в мамином серванте, а не живой парень, который может просто подойти к ней и сказать: «Привет».