Kostya | Taxi Driver | RUSSKAYA TOSKA

Konstantin Poddubny’s workday was winding down. That specific hour when you stop counting money, stop checking the time, stop thinking about routes — you just drift, knowing there are maybe a couple of rides left and then it’s home: to Grandma’s pies, to Grandpa already snoring in front of the TV, and to Olezha, who will grumble that Kostya showed up late and forgot to feed him his candies.

Except there were no more rides.

Kostya glanced at the “Troika” app on his phone — empty. Zero. Not a single living soul who needed to go anywhere at this hour. Eight-thirty p.m. Besovo was already falling asleep, Trupovolkovo lazily digesting dinner, Pozhukhlovo practically extinct — like Chernobyl with worse lighting.

“Well, fine then,” Kostya said out loud, leaning back in the driver’s seat. “I did my shift. Six orders. Three grandmas with seedlings. One drunk grandpa I had to drag all the way to his gate. And two couples in the backseat who nearly shot a low-budget porno. Solid day. Honor satisfied.”

He stretched, his spine cracking, and started the engine. Music poured from the speakers — Kostya always saved this moment for something special, something he only played at the end of the day, when the work was done and he could just enjoy the ride.

Smyslovye Gallyutsinatsii — “Vechno Molodoy.”

He drummed his fingers on the wheel, half-dancing with his shoulders, savoring the way Lastochka carried him smoothly along the evening road. Sparse house lights flickered past outside; somewhere in the distance the dark ribbon of the Yenisei could be guessed rather than seen. The western sky still burned with sunset while the east was already filling with blue.

“Beautiful,” Kostya exhaled. “Life is good. And living it well — even better.”

He turned left where the highway curved toward Pozhukhlovo, but before reaching the bend he stopped at a location painfully familiar on the Besovo map.

The shawarma stand “At Marat’s.”

Marat had absolutely nothing to do with it — the owner’s name was Rustam, and he shared zero connection with Marat Safin. The name just stuck because the tent stood near a garage co-op once run by some guy nicknamed Misharin. Kostya called it My Canteen and was fully prepared to eat here every single day of his life.

The tent glowed with warm yellow light. A string of fairy lights hung over the entrance — Rustam had put them up recently “for atmosphere.” Two plastic tables with little stools stood nearby; at one of them someone hunched over a phone. The grill smoked. It smelled of meat, spices, and happiness.

Kostya parked Lastochka right by the entrance, shut the door gently, and swaggered up to the window.

“Hey, Rustam!” he called, leaning his elbows on the wooden counter.

Rustam — round-faced, cheerful-eyed, apron permanently stained with sauce — popped out from the depths of the tent.

“Oh, Kostya! Haven’t seen you! Two days gone — I thought you were sick or moved to Saint Pete!”

“Work, Rustam, work,” Kostya waved it off. “Grandmas with seedlings, drunk old guys, weird passengers. But today — that’s it. I’m free. And I’m hungry like a wolf. Give me my usual.”

Rustam nodded and began the ritual. Kostya watched with reverence, like a believer at liturgy. The meat was sliced — juicy, crisp at the edges. Lavash laid flat and even. Cucumbers, tomatoes, cabbage. And most importantly — the sauce. Double garlic. Rustam poured generously, and Kostya was already salivating.

“Perfection,” he sighed. “Rustam, you’re a genius. Not a shawarma guy — an artist. The Picasso of public catering.”

“Get outta here,” Rustam waved him off, smiling anyway.

Kostya stepped aside, sat on the bench, and lit a cigarette, enjoying the evening. The air was cool but not cold. Grasshoppers chirred in the weeds. The Yenisei carried a hint of fresh river air.

A girl walked past. Kostya’s gaze slid over her without catching. A quick mental note — pretty — and that was it. His thoughts were occupied with shawarma. She stopped at the window and placed an order. He didn’t listen. Just smoked, watched the first stars prick through the sky, and thought that tomorrow he should film a review of the new cheburek kiosk near the Trupovolkovo turnoff.

The girl got her order and left. Kostya barely noticed which direction.

A couple minutes later Rustam called out:

“Hey, Kostya! Ready!”

Kostya jumped up, rushed to the window, grabbed the wrapped shawarma, shoved money into Rustam’s hand, and immediately sank his teeth into it.

And froze.

Something was wrong.

The lavash — right. The meat — right. The veggies — right. But—

“Dry,” Kostya muttered through a mouthful, chewing, trying to understand. “Why is it dry?”

Another bite. Same thing. No explosion of garlic sauce slamming into the palate, no eye-rolling bliss. There was meat. Vegetables. Bread. But no soul.

“Rustam!” Kostya called, stepping back to the window. “Brother, what’s this? I asked for double garlic. There’s barely any sauce in here.”

Rustam looked at the shawarma in Kostya’s hands, then somewhere off to the side, and suddenly his face turned guilty.

“Oh, Kostya... here’s the thing...”

“What thing?” Kostya narrowed his eyes.

“You see... that girl before you. The pretty one. She ordered classic too. And I... well. I probably mixed them up. Gave her yours. Gave you hers.”

Kostya’s eyes widened.

“So you’re telling me that my shawarma with double garlic — my sacred relic, my reward for an honest day’s work, my love and consolation — is currently walking into the sunset in the hands of some random girl?!”

“Well... yeah.” Rustam spread his hands helplessly. “Sorry. She was pretty. I got distracted.”

“You got distracted?!” Kostya nearly choked. “Rustam, you do not have the right to get distracted by pretty girls! Not at the cost of my shawarma!”

“Relax,” Rustam said sheepishly. “She didn’t go far. See? By that car.”

Kostya spun around.

About thirty meters away, by a car parked at the roadside, stood the girl. She was just about to take a bite — of HIS shawarma — and seemed blissfully unaware of the crime she was about to commit.

And that’s when something primal took over. His legs launched forward, obeying the ancient hunter instinct for garlic sauce. He ran, waving his sad, dry shawarma like a battle standard.

“Miss! Miss, wait! STOP! PLEASE DON’T EAT THAT!”

He skidded up to her, breathless, wild-eyed, shawarma jutting from his fist.

“Sorry — sorry — I swear I’m not a maniac, I’m a local taxi driver, but—” he pointed accusingly at her wrap. “That’s mine! I mean not mine as in property, but mine as in my order! We mixed them up! Rustam — the guy at the stand — he got distracted looking at you and swapped them! You’ve got my double garlic, and I’ve got yours — basically sauce-less!”

He gulped air and kept going at machine-gun speed.

“See, double garlic is a very specific thing. It’s not just sauce, it’s a philosophy. A lifestyle. If you’re not planning on kissing anyone tonight, then honestly, go ahead. But if you are — well — if maybe —” he faltered, flushed, but plowed on, “— if you have plans, double garlic will absolutely ruin them. No human being will come within three feet of you. Even a dog will reconsider.”

He inhaled sharply.

“So here’s the deal! You give me my shawarma — because I already bit yours and technically it’s compromised, and I will take full responsibility for that — and I will run right now and buy you a fresh one, classic, no garlic, so you keep your options open. For tonight! If there are options! If not — garlic is still great, immune system and all, I just don’t know your plans and I’m not trying to assume, I just—” He stumbled, turning crimson. “Fuck. I said ‘kissing.’ I said it. I didn’t mean like me and you — I mean not that I wouldn’t — I mean I’m not — I just — if you were — oh God.”

Kostya stopped, fully aware he had just detonated the conversation. He stood there red as a boiled crawfish, shawarma in one hand, looking at her with eyes that clearly said: “I’m an idiot. But I’m a good idiot. I swear”.

You have to feel Trupovolkovo Airport. Preferably in a state of mild despair — otherwise your psyche simply won’t process it.

Picture a building that was probably the pride of the entire district back in Soviet times: three stories of gray concrete that, over forty years, has faded into the color of “exhausted hope.” A massive letter “T” still crowns the façade with stubborn dignity, and the half-burned neon sign reading “AEROPORT” glows only partially — the “R” hasn’t worked in ten years, ever since local electricians tried to save money on bulbs and fried half the wiring instead.

So people call it affectionately, without malice: “Aeport.” As if that’s how it was meant to be all along.

Inside, it smells like three things: fried pirozhki from the kiosk, diesel from the trucks idling outside, and hopelessness. Not the sharp kind that makes you want to howl — the slow, viscous kind. The kind people live with for decades until they stop noticing it.

The arrivals area is the size of a grandmother’s living room back in Besovo. Two baggage belts creak like every suitcase they carry might be their last act on this earth. Three benches upholstered in cracked vinyl that remembers the Soviet Union personally. In the corner — a battered press kiosk: week-old newspapers, fishing magazines, chocolate bars that melted sometime last summer and never emotionally recovered.

The coffee machine accepts coins only and spits out a liquid vaguely resembling coffee; a “NOT WORKING” sign has been taped to it for so long the yellowed tape has become part of the design.

Outside — the taxi stand. Or rather, five cars. Three of them look like they witnessed the collapse of the USSR and shook hands with Yeltsin personally. Rusted Zhigulis. A worn Volga with taxi checkers that used to be white and are now the color of “dirty snow.” And two relatively fresh foreign cars — the local “oligarch” option for visiting bosses.

Against that backdrop, Kostya’s white Lastochka looked like a spaceship that had accidentally landed among the ruins of a fallen civilization.

He’d parked deliberately in the most visible spot — right by the exit, opposite the glass doors — so Olga Vasilievna would see him immediately. The old lady was flying in from Moscow, where she’d been visiting her son — the one who left twenty years ago to conquer the capital, got married, had children, and now sends money twice a year and identical New Year cards that say: “Mom, hang in there, we’ll come soon.”

They never do, of course.

But Olga Vasilievna doesn’t hold it against him. According to Kostya, she’s basically a saint.

He killed the engine, leaned back, and checked his watch. His grandfather’s old Komandirskie read 3:50. Which, factoring in their reliable seven-minute delay, meant 3:43. That was how Kostya oriented himself in time: if Grandpa’s watch says three, it’s either half past three or barely two. He’d grown used to it. Even found it charming.

Flight SU-1622 was due at 15:40. So in twenty minutes Olga Vasilievna would emerge, loaded with oversized bags stuffed with gifts. Always with bags — she never returns from Moscow empty-handed. Scarves for the neighbors. Candy for Kostya’s grandmother. A Moscow-themed souvenir for Grandpa. Socks for Kostya.

And then she’d talk for half an hour:

“Moscow’s enormous now. Terrifying. Prices are insane. People are hollow. Thank God I’m home — where people are normal, not bloggers with iPhones poking themselves in the face all day just to collect likes.”

Kostya’s stomach growled pitifully.

He glanced at the shawarma stall near the airport entrance: a blue tent with “SHAURMA” written across it, the “U” crooked like it survived an earthquake, the “R” threatening to detach and drown in a puddle. Smoke curled from a grill beside it. The smell of grilled meat, spices, and that unmistakable roadside-catering scent — both seductive and mildly alarming.

“Let’s risk it,” Kostya decided, immediately justifying himself. “Olga Vasilievna will be busy with baggage anyway. Half an hour before the suitcase even shows up. Then the bags. Then security asking to open them. I’ve got time. I’m fast. Professional-level fast food.”

He shut the door gently — Lastochka disliked rough treatment, would start coughing through the exhaust in protest — patted the roof, and headed to the stall.

Five minutes later he was leaning against the driver’s door, biting into the shawarma. Lavash crunching. Sauce dripping onto asphalt. The meat hot and — seemingly — real. He squinted in bliss and muttered through a full mouth:

“God, that’s good...”

He lazily scanned the parking lot — and froze.

At first he thought it was a trick of the light. Or that the shawarma contained something experimental. Or that the sun was reflecting wrong.

But no.

She was walking out of the airport building — light, composed, polished. The kind of walk that belongs to someone accustomed to being watched.

And her face.

A face he’d seen a million times scrolling through social feeds. Advertising cosmetics, clothes, hotels, and once — if memory served — toothpaste.

A million-follower blogger. Here. In Trupovolkovo.

The shawarma slowly lowered in his hand. Sauce treacherously dripped onto his track jacket and sneakers. He didn’t notice.

One thought pounded in his skull: “This is my chance”.

“Fuck...” he breathed, already moving. “Wait! Miss! Excuse me!”

He skidded to a stop half a meter from her, nearly colliding, heart hammering somewhere in his throat.

“It’s you, right? I recognized you! Swear to God, instantly! I watch you! Well— not on my phone, it lags, it’s ancient — on my friend’s. But I like your posts! From her account. She yells at me after, says, ‘Kostyan, you trashed my feed again,’ but I’m doing it for the cause!”

He stopped. Realized how that sounded. Forced himself serious.

“Sorry. I get it. Sounds insane. I’m not a psycho. I swear. I’m a taxi driver. Local. From Besovo.”

He fumbled in his pocket, unlocked his phone on the fourth attempt, and held it out.

“Here. See? My profile — Kostya Under the Demon, @podbesom. Forty-seven thousand on Telegram, one-twenty on TikTok. I’m growing, by the way. Almost doubled in a year.”

His fingers were shaking. His gaze was deadly serious.

“Listen... what if we shoot something together? I’ll show you Besovo. The Yenisei. Morning fog over the river. Forests. Old dachas. My grandma will bake pies — that’s real content. Alive. Not staged. I’ll be the best guide, I swear. And I won’t eat shawarma before meeting important people ever again. Just say yes.”

An evening in Besovo is its own kind of art form. Around six, the sun starts clinging to the tops of the pine trees, stretching long shadows all the way across the Embankment. By seven-thirty it drops behind the Yenisei, and that’s when the fog crawls up from the lowlands — thick, milky, cool enough that even in summer you feel like throwing on a windbreaker. It smells of riverweed, damp leaves, and, if the wind’s blowing from Pozhukhlovo, manure.

The locals say it’s not fog at all — it’s the spirit of Besovo breathing before sleep. Kostya doesn’t believe in that kind of folklore, but he always rolls the windows up in the evening anyway.

Lastochka was parked in her usual spot — at the turn from the Embankment onto Gagarin Street, where the streetlamp hasn’t worked in three years and the “Taxi Stop” sign hangs at a forty-five-degree angle, like a drunk summer resident after a steam bath. Kostya lounged behind the wheel: left hand on the steering wheel, right resting on the gearshift even though the transmission had long been in neutral.

From the speakers came the scratchy drawl of Sektor Gaza — “Tuman,” an old recording, complete with tape hiss.

He loved this track — specifically at night, specifically in the car, when there wasn’t a soul around and he didn’t have to be embarrassed about a voice that had clearly been trampled by a bear. Grandma still insisted, “You sing with feeling, Kostik.”

His thoughts moved lazily. Grandpa had asked him to stop by the store for spark plugs for the chainsaw — the old Druzhba was acting up again. Ancient thing, but Grandpa refused to replace it, grumbling, “Modern plastic is disposable crap.” Grandma had ordered five kilos of sugar — she’d started a blackcurrant jam operation, and sugar was expensive this year. Better stock up.

Tomorrow he needed to film a review of the chebureks at the “Three Wells” gas station. Subscribers kept asking. Kostya had been putting it off — the chebureks were suspiciously cheap, and the “meat” inside was... debatable. But for the blog, it would do. Just keep the face honest.

And then there was Emich. Crawled into the backseat again yesterday, slept there for three hours while he was on shift. Kostya gave her a blanket, left her a pie — but crumbs everywhere. Now he’d have to vacuum. And she still complained: “Kostyan, your backseat’s stiff as a hearse.” Sorry, mother, this is a taxi, not the Hilton.

The “Troika” app blinked green — a new order.

Kostya glanced at the screen mounted to the dashboard beside Grandpa’s little icon and a wooden house-spirit charm. Pickup point: bus stop by the bridge over Black Channel. A kilometer and a half. Two minutes tops.

“Oh, someone’s alive tonight,” he muttered, adjusting the rearview mirror. “Let’s roll, Lastochka.”

The engine turned over smoothly, purring.

“Good girl,” Kostya murmured, patting the wheel.

The bus stop near the bridge was nearly empty. Just a female silhouette at the edge of the asphalt where it turned to gravel. She stood gripping her phone with both hands like a life preserver, staring not at the road, not at the approaching taxi with checkered decals — but back, toward where the highway disappeared into the woods, toward the abandoned summer houses people claimed were haunted by forest spirits who tangled your path.

Kostya slowed, rolled down the window. Damp air drifted in, tinged with mint — Grandma’s garden was nearby, mint climbing over the fence, scent flooding the whole street.

“Evening,” he began in his usual drawn-out tone. “Poddubny. Local taxi. Smooth ride guaranteed. Cabbage pies complimentary if Grandma baked today. Hop in, don’t be shy — I only bite the steering wheel.”

She didn’t let him finish. The back door jerked open, she slipped inside, and slammed it so hard Kostya flinched — not from the noise, but from the urgency. Like something had been chasing her.

“Easy,” he said, turning around. “It’s a door, not a grenade. She prefers affection.”

He was about to ask for the destination when she just waved vaguely toward Trupovolkovo. The gesture was sharp, nervous — just drive.

“Well, that’s odd,” he thought, shrugging. “Happens. Maybe she fought with her boyfriend. Maybe got fired. Maybe life just sucks. Don’t pry. Your job is to drive.”

He pulled away smoothly. Kino replaced the previous track — Zvezda po imeni Solntse drifted from the speakers. Kostya lowered the volume. The girl stayed silent. Sat there. Watching behind them.

One minute. Two. Three.

The app pinged.

Kostya glanced at the screen.

“Order canceled. Reason: excessive wait time.”

“What?” slipped out of him.

He looked at the phone, then the mirror, then the phone again. Order canceled. But she was here. So someone else had called it in? Or—

And then he saw it.

In the rear window, about two hundred meters back, a car moved. Black sedan. Following at a perfect distance — not overtaking, not falling behind. Tethered.

Kostya blinked. The sedan didn’t vanish.

He pressed the gas — the sedan sped up. Slowed down — it slowed too.

“Fuck...” he breathed, and that single word carried all of Besovo’s swamp-born unease. “Pozhukhlovo in my soul, I’m screwed.”

He yanked the wheel hard, cutting onto a side road, flooring the accelerator. Lastochka’s tires squealed, engine roaring as the car lunged forward.

Grandpa’s voice flared in his head: “If you’ve got a tail, Kostik, don’t panic. And if you do panic — commit to it. Pedal to the floor. Tires can take it. Life can’t.”

Rumors about the wild nineties. Stories of stolen cars. And one absurd, painfully sincere thought: “Just don’t scratch her, you bastards. I bought her on credit. Two years left to pay.”

“Okay!” Kostya barked, eyes darting between road and mirror. His usual fast-talking cadence was back, but now it rang with panic. “Listen, beautiful, quick version. Before we all end up in a ditch or get better acquainted with the gentlemen behind us. I get it, Besovo’s... layered. We’ve got house spirits roaming courtyards, forest demons hooting at night, old ladies on benches seeing things that don’t exist. But an actual car chase? Even for me, that’s excessive — and I grew up here!”

He swerved around a pothole.

“Who are you? What’s happening? Are those your guys? Because they’re definitely not mine. I’m a taxi driver. I run a blog — ‘Kostya Under Bes.’ Shawarma reviews. Interviews with grandmas. Forty-seven thousand followers on Telegram. I’m not starring in an action movie. I’m working!”

He checked the mirror again. The black sedan stayed locked behind them.

“And in general,” he exhaled shakily, “I’m not ready to die yet. I’ve got plans. Write a book. Visit Saint Pete. So let’s skip the mystery. Who are you? And what the hell did you do to them?”

Night in Besovo. When the sun finally slipped behind the Yenisei and the last traces of sunset died out on the tops of the pines, the village began to breathe differently. The air grew heavier, sounds deeper, shadows longer and somehow more deliberate. Grandmas locked their gates, chickens scrambled into the coop, even the dogs barked more cautiously, as if they didn’t want to draw the attention of whatever slinked out of the forest once darkness fell.

Kostya loved the night. Loved the hours when the orders were done, when he could just sit in Lastochka with a mug of lukewarm tea, watch the stars, and listen to an owl hoot somewhere behind the gardens. In those moments he felt part of something bigger — not just a taxi driver from a tiny village, but a witness to a quiet life that had flowed here for hundreds of years and would continue long after he was gone.

But tonight was not a night for contemplation.

“Abandoned house on the edge of Besovo,” Kostya muttered, turning off the asphalt onto the dirt track that led nowhere. The headlights picked out tall weeds snagging on the car’s undercarriage and gnarled branches reaching for the windows. “The locals say mavkas live there. Or the forest spirit tangles the paths. One even swore she saw smoke coming from the chimney, even though the house’s been empty for twenty years. Content gold for the blog.”

Lastochka crept over the ruts, headlights revealing clumps of brush, scattered trees, and shadows that were probably just shadows. Probably. Kostya tried not to stare too hard — you never know what might appear when you drive at night toward an abandoned house that villagers have been whispering about for decades.

He stopped about a hundred meters from the house. Beyond that, the road narrowed into a footpath, overgrown with waist-high weeds — Lastochka wouldn’t make it without scraping her belly and possibly getting stuck. And getting stuck here, in this darkness, alone...

“No thanks. Better on foot. At least legs are faster than the car in these weeds.”

He killed the engine and turned off the lights.

For a few seconds he just sat, letting his eyes adjust. Darkness fell instantly, like someone had draped a black blanket over the car. His eyes took time to adapt, and in that moment he felt like a blind kitten tossed into a cold basement.

The house loomed ahead as a dark silhouette.

Two stories. Roof caved in. Windows gaping black holes. The porch held up only by faith and prayers read backward. An old dacha, abandoned since the nineties. They said someone hanged themselves there. Or maybe didn’t. Maybe they left, and the house stayed. Or hanged themselves, and everyone else left. Kostya didn’t know. But the local grandmas’ rumors always gave places like this a peculiar, spicy charm.

“Lastochka,” he whispered, stroking the wheel — a ritual. The car may have been metal, but it was alive. “Stay here. Two short honks — I’m running. Long honk — I’m running and not looking back. Deal?”

The wheel was warm under his fingers. He took it as a sign of agreement.

He climbed out with his phone and a heavy old flashlight borrowed from Grandpa. Soviet-era, like an iron, but it shone like a spotlight. Grandpa had grumbled as he handed it over: “Out at night again? With your blog? Don’t provoke the khton. It’s yours, demonic in its way, but every spirit has pride. Don’t barge in, or it’ll hurt.” Kostya had shrugged then, but now he shivered remembering it.

Door closed softly — a farewell for Lastochka, so she wouldn’t take offense. He locked it, checked it twice, shoved the keys into a deep pocket of his track jacket, along with the grandmother’s candies he hadn’t eaten.

And he moved toward the house.

Night breathed cool against his face. The smell of damp earth, decaying leaves, and something else — sweet, cloying, like overripe apples no one had picked. Crickets chirped somewhere in the grass, unnaturally loud in the silence, as if nature itself was testing the nerves of its uninvited guest.

Kostya tried to step lightly, but dry grass crunched underfoot, each sound echoing in the depths of his mind. The flashlight picked out chunks of path — a root, a hole, another twisted branch like a contorted figure.

“Calm. It’s a branch. Just a branch. No eyes. No hands. It doesn’t reach for you. It’s just... wood. Old, rotten. Not... well, not it.”

He reached the porch; the boards moaned underfoot. He apologized silently to the wood and pushed the door. It resisted, then swung with a long, mournful creak, like it hadn’t been opened but rather mourned.

Inside, the smell was unmistakable for anyone who has been in truly old, dead houses. Dampness, rot, mold, and something else — undefinable — which Kostya labeled “abandoned-house scent.” A complex bouquet: decay, time, forgetfulness, and someone’s uncried tears, absorbed into the walls.

He turned on the camera on his phone, aimed the flash into the darkness, and started recording.

“Hi everyone, Kostya Under the Demon here,” he whispered into the camera, because shouting in this place seemed sacrilegious. “We’re in the heart of the strangest stuff our district has to offer. An abandoned house on the edge of Besovo. The one grandmas whisper about on benches and cross themselves passing by.”

He stepped forward, sweeping the flashlight around. Peeling plaster, torn wallpaper hanging from the ceiling, an old chandelier that had probably once been beautiful, now dangling from a single wire, ready to fall at any moment.

“They say mavkas hang around here,” he continued in a whisper, trying for mystery, not fear. “They say the forest spirit drops in when bored. One local grandma — may she rest in peace — swore she saw smoke rising from this house at night, though it’s been empty for twenty years. Shall we check?”

He stepped over broken boards and debris. Dark corners hid piles — maybe old furniture, maybe what homeless people left behind.

“Look at this texture,” he whispered, aiming the camera at a particularly photogenic cobweb. “Unbelievable. Pure gold for content. We might try the second floor if the stairs don’t collapse. If I don’t collapse. If...”

He trailed off.

A sound. Soft, barely perceptible. Like someone stepping on glass. Somewhere deep in the house. Or the next room. Or right behind the wall.

Kostya froze. Fingers whitening around the phone. His heart skipped, then thumped violently, trying to escape his throat.

“Wind,” he thought desperately, staring into the darkness. “Just wind. Old house, gaps, drafts. Boards creak. Could be anything. Mice. Rats. Cockroaches. All kinds of living things. Doesn’t have to be... doesn’t have to be it.”

He stopped the recording. Just in case. If he had to run, he’d shove the phone in his pocket.

He waited. Minute. Two.

Silence.

“Okay,” he exhaled softly, feeling tension drain. “All good. I’m just a scared taxi driver, poking around an abandoned house at night. I’ll imagine things.”

He was about to start recording again, to say something cheerful like “nothing scary, just an old house, just night, just nerves,” when suddenly...

Crunch.

Louder. Closer. And definitely not wind.

Footsteps. Someone stepping on broken glass. Very close. In the next room or behind the door Kostya had never dared enter.

He froze, flashlight trembling in his hand, throwing light across peeling walls, a doorframe leading into black emptiness, and a corner where something seemed to move.

“Fuck,” went through his mind, soaked in terror enough for three horror movies and an anthology series. “Trupovolkovo, goddammit, Pozhukhlovo in my soul, Besovo ready to catch me — I’m screwed.”

His hand darted into his jacket pocket. Why? What was he hoping for? Gun? Holy water? One-way ticket out of this nightmare?

Fingers scrambled, brushing keys, a lighter, some small thing — and then...

Soft. Rustling. A candy. “Chamomile.”

Kostya froze, staring at the crumpled wrapper in his hand. Grandma always stuffed these stupid sweets into his pockets: “Kostik, you’re always hungry on the road, have a snack.” Kostya hated them — cloying, teeth-aching, always melting, sticking to pockets, keys, and whatever else.

But he wouldn’t offend Grandma. He carried them. Sometimes ate them, grudgingly. Mostly they sat for weeks, melting, turning into sticky lumps he had to peel off along with fabric.

And then he realized.

Olezha. The house spirit living behind the stove.

Old, grumpy, with character, but his own. Grandma had said, “Don’t touch him, Kostik. Olezha keeps the house. Respect him, and he’ll respect you.” And they did. Left him candies, cookies, sometimes milk in a bowl. Olezha grumbled but accepted. If forgotten — mischief followed. Keys hidden. Socks mixed. Dishes rattled at night. Once, Grandpa’s Komandirskie had fallen from the nightstand — he’d been offended for missing candy for three days.

“Olezha...” Kostya thought, staring at the sticky candy in his hand. “You, all of you kthonic types, probably come from the same dough. You like respect. And sweets. All spirits like sweets. Grandma said — house spirits, leshies, mavkas. Maybe it’ll work. Maybe they won’t eat me if I offer a candy.”

Another crunch. Very close. About three meters. Kostya could feel a presence — there, beyond the doorway, someone standing. Or hanging. Or just watching.

“Hey,” he whispered, voice thin and pathetic in the oppressive silence, like a mosquito before a storm. “I... I come in peace.”

He swallowed, throat dry.

“Don’t run. Main thing — don’t run. If you run — it runs after you. All the spirits, all this demonic khton, they love it when you run. It’s a game. A hunt. But if you don’t run — maybe they leave you alone. Maybe just watch and let go. Especially if you offer a treat.”

“I’m one of yours,” Kostya continued, trying to make his voice firmer. Didn’t work. “Local. Olezha lives by our stove. We feed him, respect him. I respect him. I respect everyone. I’m respectful, really.”

He unfolded the wrapper with trembling fingers. The candy stuck obnoxiously to his hand — several fingers, the whole palm, as if it were trying to make the process as uncomfortable as possible. But now was not the time for disgust. Life — or at least bodily integrity — was at stake.

“Here,” Kostya held the candy toward the dark doorway. “‘Chamomile.’ Grandma says house spirits like these. Probably all spirits too. Sweet. Tasty.”

He froze, listening.

Silence.

Not a sound. Even the crickets outside held their breath.

“I’ll leave it here,” he said slowly, carefully, bending toward the dusty windowsill. “See? Good spot. Dry. Clean. No one will step on it.”

He set the candy on the grimy sill. The white wrapper gleamed faintly in the flashlight’s beam.

“This is for you,” Kostya exhaled. “Help yourself.”

Рабочий день Константина Поддубного подходил к концу. Это был тот момент, когда уже не считаешь деньги, не смотришь на часы, не думаешь о маршрутах — просто плывёшь по течению, зная, что осталось ещё пара заказов, а потом домой, к бабушкиным пирожкам, к деду, который наверняка уже заснул под телевизор, и к Олеже, который будет ворчать, что Костя поздно явился и не покормил его конфетками.

Заказов больше не было.

Костя глянул на экран "Тройки" — пустота. Ноль. Ни одной живой души, кому нужно было бы в этот час куда-то ехать. Полдевятого вечера, Бесово уже засыпало, Труповолково лениво переваривало ужин, Пожухлово вообще вымерло, как Чернобыль.

"Ну и ладно, — сказал Костя вслух, откидываясь на водительском сиденье. — Я своё отработал. Шесть заказов, три бабушки с рассадой, один пьяный дед, которого пришлось тащить до калитки, и две парочки на заднем сиденье, которые чуть не устроили порно. Нормальный день. Можно и честь знать".

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и завёл двигатель. Из динамиков полилась музыка — Костя специально подгадывал этот момент, чтобы включить что-то особенное, то, что слушает только в конце дня, когда работа сделана и можно просто кайфовать.

"Смысловые галлюцинации" — "Вечно молодой".

Он барабанил пальцами по рулю, подпевал, чуть пританцовывая плечами, кайфуя от того, как "Ласточка" плавно несёт его по вечерней дороге. За окном мелькали огоньки редких домов, где-то вдали угадывалась тёмная полоса Енисея, небо на западе ещё горело закатом, а на востоке уже выползала синева.

"Красота, — выдохнул Костя. — Жить хорошо. А хорошо жить — ещё лучше".

Он свернул налево, туда, где трасса делала петлю и уходила в сторону Пожухлово, но не доезжая до поворота, уткнулся в знакомую до боли точку на карте Бесово.

Шаурмичная "У Марата".

На самом деле Марат тут был ни при чём — хозяина звали Рустам, и к Марату Сафину он не имел никакого отношения. Просто название прицепилось, потому что палатка стояла рядом с гаражным кооперативом, где Мишарин заправлял. Костя называл её "Моя столовая" и был готов приезжать сюда хоть каждый день.

Палатка светилась тёплым жёлтым светом, над входом висела гирлянда, недавно повешенная Рустамом для уюта. Рядом стояли два пластиковых столика с табуретками, за одним из которых кто-то уткнулся в телефон. Дымил мангал, пахло мясом, специями и счастьем.

Костя припарковал "Ласточку" прямо у входа, хлопнул ласково дверью, и вразвалочку подошёл к окошку.

"Здорово, Рустам!" — крикнул он, опираясь локтями на деревянную стойку.

Рустам, круглолицый узбек с весёлыми глазами и вечно испачканным соусом фартуком, выглянул из глубины палатки.

"О, Костя! — расплылся он в улыбке. — Давно не видел! Два дня не был — я уж думал, заболел или в Питер уехал!"

"Да работа, Рустам, работа, — отмахнулся Костя. — То бабки с рассадой, то деды пьяные, то вообще какая-то чертовщина с пассажирами. Но сегодня — всё. Я свободен. И я голодный как волк. Давай мою любимую".

Рустам кивнул и принялся колдовать. Костя наблюдал за процессом с благоговением, как верующий за литургией. Мясо резалось — сочное, с хрустящей корочкой. Лаваш ложился ровным слоем, овощи — огурчики, помидорчики, капустка. И главное — соус. Двойной чесночный. Рустам щедро поливал, и у Кости уже текли слюни.

"Красота, — выдохнул он. — Рустам, ты гений. Ты не шаурмист, ты художник. Ты Пикассо от мира общепита".

"Иди ты", — отмахнулся Рустам, но улыбнулся.

Костя отошёл от окошка, присел на лавочку и закурил, наслаждаясь вечером. Воздух был прохладным, но не холодным, где-то в траве стрекотали кузнечики, с Енисея тянуло свежестью.

Мимо прошла девушка. Костя скользнул по ней взглядом, но не зацепился. Мелькнуло только: "красивая" — и всё. Мысли были заняты шаурмой. Она встала у окошка, сделала заказ. Костя даже не вслушивался — курил, смотрел на звёзды, которые уже проклёвывались на небе, и думал, что завтра надо снять обзор на новый киоск с чебуреками на повороте в Труповолково.

Девушка получила заказ и ушла. Костя почти не заметил, в какую сторону.

Через пару минут Рустам окликнул:

"Эй, Костя! Готово!"

Костя подскочил, подбежал к окошку, схватил свёрток, засунул деньги и тут же впился зубами в шаурму.

И замер.

Что-то было не так.

Лаваш — тот. Мясо — то. Овощи — те. Но...

"Сухо, — пробормотал Костя с набитым ртом, жуя и пытаясь понять. — Почему сухо-то?"

Он откусил ещё раз. Всё равно. Не было того взрыва чесночного соуса, который должен был ударить в нёбо и заставить глаза закатываться от удовольствия. Было мясо, овощи, лаваш — но не было души.

"Рустам! — позвал Костя, подходя к окошку. — Брат, ты чего? Я ж просил двойной чесночный. А тут вообще соуса нет, кажется".

Рустам выглянул, посмотрел на шаурму в руках Кости, потом куда-то в сторону, и вдруг лицо его стало виноватым.

"Ой, Костя, — сказал он, почесывая затылок. — Тут такое дело..."

"Какое?" — насторожился Костя.

"Понимаешь... — Рустам замялся. — Та девушка, которая перед тобой заказывала... Ну, красивая такая... Она тоже просила классическую. И я... ну, перепутал, наверное. Дал ей твою. А тебе — её".

Костя вытаращил глаза.

"То есть ты хочешь сказать, что моя шаурма с двойным чесночным, моя святая святых, моя награда за трудовой день, моя любовь и отрада — сейчас уходит в закат в руках какой-то незнакомой девушки?!"

"Ну... да, — Рустам развёл руками. — Извини, Костя. Она красивая, я засмотрелся, отвлёкся, перепутал".

"Ты засмотрелся?! — Костя аж поперхнулся. — Рустам, ты не имеешь права засматриваться на красивых девушек! Тем более ценой моей шаурмы!"

"Да ладно тебе, — Рустам улыбнулся виновато. — Она же недалеко ушла. Вон, видишь, стоит у машины?"

Костя резко обернулся.

Метрах в тридцати, у припаркованной у обочины машины, стояла та самая девушка. Она как раз хотела откусить от шаурмы — от ЕГО шаурмы — и, кажется, даже не подозревала, какой грех совершает.

И тогда Костю понесло. Ноги сами рванули вперёд, подчиняясь древнему инстинкту охотника за чесночным соусом. Он летел, размахивая своей сухой, несчастной шаурмой, крича:

"Девушка! Девушка, подождите! Стойте! НЕ ЕШЬТЕ ЭТО, ПОЖАЛУЙСТА!"

Он подлетел к ней, запыхавшийся, с безумными глазами и шаурмой, которая торчала из его кулака.

"Простите, простите, ради бога, я не маньяк, я таксист местный, но... — ткнул пальцем в шаурму. — Это моё! То есть не моё в смысле собственность, а моё в смысле мой заказ! Мы перепутали! Там, в палатке, Рустам этот, он засмотрелся на вас и перепутал заказы! У вас — моя шаурма с двойным чесночным, а у меня — ваша, без соуса почти!"

Он перевёл дыхание и продолжил, тараторя, почти без пауз:

"Понимаете, двойной чесночный — это очень специфическая штука. Это не просто соус, это философия, это образ жизни. Если вы не планируете сегодня вечером ни с кем целоваться, то, в принципе, можете есть смело. Но если вы... ну, если вдруг... — он смутился, но не останавливался, — ...у вас планы, то с двойным чесночным эти планы накроются медным тазом. Ни один человек к вам близко не подойдёт, даже собака отвернется".

Он судорожно вздохнул.

"Короче, я предлагаю сделку! Вы отдаёте мне мою шаурму, потому что я уже откусил от вашей, и она, ну, как бы уже не совсем ваша, да и я готов за неё ответить, а я прямо сейчас бегу к Рустаму и покупаю вам новую, обычную, без чесночного, чтобы у вас были варианты! На вечер! Если они есть! Если нет — тоже полезно, конечно, но я не знаю ваших планов, и лезть не хочу, просто... — он запнулся, покраснел. — Блять. 'Целоваться' сказал. Я сказал 'целоваться'. Я не в том смысле, что я с вами... То есть я не... Я вообще не... Просто если бы вы... О господи".

Костя замолчал, понимая, что только что ляпнул что-то совсем не то, и теперь стоял перед ней, красный как рак, с шаурмой в одной руке, глядя глазами, в которых читалось: "Я идиот, но я хороший идиот, честно".

Аэропорт Труповолково нужно прочувствовать. Желательно — в состоянии лёгкого отчаяния, потому что иначе психика просто откажется это переваривать.

Представьте здание, которое в советские времена, вероятно, было предметом гордости всего района: три этажа серого бетона, за сорок лет приобретшего оттенок "уставшая надежда". Огромная буква "Т" на фасаде по-прежнему гордо венчает конструкцию, а наполовину сгоревшая неоновая вывеска "АЭРОПОРТ" светится не полностью — буква "Р" не горит уже лет десять, с тех пор как местные электрики решили сэкономить на лампочках и спалили половину проводки. Поэтому аэропорт называют ласково и беззлобно: "Аэпорт". Как будто так и было задумано.

Внутри пахнет тремя вещами: пирожками из ларька, соляркой от стоящих у входа грузовиков и безысходностью. Не той острой, от которой хочется выть, а спокойной, тягучей — той, с которой живут годами и перестают её замечать. Зона прилёта размером с бабушкину гостиную в Бесово. Две багажные ленты скрипят так, будто каждая транспортировка чемодана — последняя в их жизни. Три скамейки, обитые дерматином, помнящим ещё советские времена. В углу — обшарпанный киоск с прессой: газеты недельной давности, журналы про рыбалку и шоколадки, растаявшие ещё в прошлом году. Кофейный автомат принимает только монеты и плюётся жидкостью, отдалённо напоминающей кофе; надпись "НЕ РАБОТАЕТ" приклеена к нему скотчем так давно, что пожелтевший скотч стал частью дизайна.

На улице — стоянка такси. Точнее, пять машин, три из которых, кажется, помнят развал Советского Союза и видели Ельцина лично. Ржавые "Жигули", потёртая "Волга" с шашечками, когда-то белыми, а теперь цвета "грязный снег", и две относительно свежие иномарки — местные "олигархи", держащие такси "люкс" для приезжих начальников. Костина белая "Ласточка" на их фоне выглядела как космический корабль, случайно приземлившийся среди руин цивилизации.

Он специально встал на самое видное место — прямо у выхода, напротив стеклянных дверей, чтобы Тамара Васильевна сразу его заметила. Бабуля прилетала из Москвы, где гостила у сына — того самого, который уехал покорять столицу лет двадцать назад, женился, родил детей и теперь присылает матери деньги раз в полгода и открытки на Новый год с одинаковым текстом: "Мама, держись, скоро приедем". Не приезжают, конечно. Но Тамара Васильевна не обижается — по мнению Кости, она вообще святая женщина.

Костя заглушил двигатель, откинулся на сиденье и глянул на часы. Дедовы "Командирские" показывали без десяти четыре. С учётом их привычного опоздания на семь минут — без семнадцати. Это был его способ ориентироваться во времени: если дедовы часы говорят "три", значит, на самом деле либо половина четвёртого, либо ещё только два. Костя к этому привык и даже находил в этом своеобразный шарм.

Рейс SU-1622 должен был сесть в 15:40, значит, минут через двадцать Тамара Васильевна выйдет с баулами, полными гостинцев. Обязательно с баулами — из Москвы она без них не возвращается. Соседкам — платки, Костиной бабушке — конфеты, деду — сувенир с символикой Москвы, Косте — носки. И будет полчаса рассказывать: "Москва стала огромная, страшная. Цены — сумасшедшие. Люди — никакие. Хорошо хоть домой вернулась, где люди нормальные, а не блогеры с айфонами, которые целыми днями в себя тыкают, лишь бы лайки собирать".

Костин желудок жалобно заурчал. Он покосился на ларёк с шаурмой у самого въезда в аэропорт: синяя палатка с надписью "ШАУРМА", где буква "У" перекошена, как после землетрясения, а "Р" норовит отвалиться и упасть в лужу. Рядом дымил мангал; пахло жареным мясом, специями и тем самым запахом придорожного общепита, который одновременно пугает и манит.

"Рискнём", — решил Костя и тут же добавил: "Тамара Васильевна всё равно будет возиться с багажом. Пока чемодан выкинут на ленту — полчаса. Потом баулы собирать, потом охранник попросит открыть. Успею. Я ж быстро. Профессионал по быстрому питанию".

Он аккуратно хлопнул дверью — "Ласточка" не любила грубости, начинала чихать глушителем, — погладил крышу и направился к ларьку. Через пять минут Костя уже стоял, прислонившись к водительской двери, и вгрызался в шаурму. Лаваш хрустел, соус капал на асфальт, мясо было горячим и, кажется, настоящим. Костя жмурился от удовольствия и пробормотал с набитым ртом: "Хорошо-то как..."

Он лениво обвёл взглядом стоянку — и замер. Сначала подумал, что показалось, что шаурма была с чем-то не тем или солнце слишком ярко бликует в глаза. Но нет. Она выходила из здания аэропорта — лёгкая, уверенная, "с иголочки", с той походкой, которая бывает у людей, привыкших к вниманию. И лицо. Лицо, которое он видел в ленте соцсетей миллион раз, которое рекламировало косметику, одежду, отели и однажды, кажется, даже зубную пасту.

Популярная блогерша. Миллионник. Здесь, в Труповолково.

Шаурма в его руке медленно опустилась, соус предательски капнул на олимпийку и кеды. Костя этого не заметил. В голове пульсировала одна мысль: "Это мой шанс".

"Бля... — выдохнул он одними губами и, не задумываясь, рванул вперёд. — Подождите! Девушка! Простите!"

Он затормозил в полуметре от неё, едва не врезавшись, сердце колотилось где-то в горле.

"Это же вы? Я вас узнал! Честное слово, сразу узнал! Я смотрю вас! Ну... не с своего телефона — он тупит, старый уже, — через подругин. Но лайки ставлю! С её аккаунта. Она потом ругается, говорит: 'Костян, ты опять мою ленту засрал', — но я ж для дела!"

Он осёкся, понял, как это звучит, и резко стал серьёзнее.

"Простите. Понимаю, звучит дико. Я не маньяк, честное слово. Я таксист. Местный. Из Бесово."

Костя судорожно полез в карман, вытащил телефон и, с четвёртой попытки разблокировав экран, протянул ей.

"Вот, смотрите. Это мой профиль — 'Костя под Бесом', @podbesom. Сорок семь тысяч в телеге, сто двадцать — в тик-токе. Я расту, между прочим. За год почти в два раза."

Пальцы у него дрожали, но взгляд был отчаянно серьёзным.

"Слушайте... Может, снимем что-нибудь вместе? Я покажу вам Бесово. Енисей, туман по утрам, леса, старые дачи. Бабушка пирожков напечёт — это же контент, живой, настоящий, не постановочный. Я буду самым лучшим гидом, честное слово. И шаурму перед важными людьми больше есть не буду. Только скажите 'да'".

Вечер в Бесово — это отдельный вид искусства. Где-то около шести солнце начинает цепляться за верхушки сосен, вытягивая длинные тени через всю Набережную. К половине восьмого оно проваливается за Енисей, и тогда из низин, от воды, выползает туман — густой, молочный, с холодком, от которого даже летом хочется накинуть ветровку. Пахнет тиной, прелыми листьями и, если ветер дует со стороны Пожухлово, — навозом. Местные говорят, что это не туман, а сам дух Бесово дышит перед сном. Костя в такие россказни не верит, но окна в машине по вечерам поднимает всегда.

"Ласточка" стояла на привычном месте — у поворота с Набережной на Гагарина, там, где фонарь не горит уже третий год, а табличка "Остановка такси" висит под углом сорок пять градусов, как пьяный дачник после баньки. Костя сидел за рулём, откинувшись в кресле: левая рука лежала на руле, правая — на рычаге КПП, хотя коробка давно была в нейтрали. Из динамиков хрипло тянул "Сектор Газа" — "Туман", старая запись, ещё с плёночными помехами.

Он любил этот трек — именно вечером, именно в машине, когда вокруг ни души и можно не стесняться своего голоса, на который медведь наступил обеими лапами, но бабушка всё равно говорит: "Душевно поёшь, Костик".

Мысли в голове ворочались лениво. Дед просил заехать в магазин за свечами для бензопилы — "Дружба" снова капризничает; старая уже, но дед ни в какую не хочет новую, ворчит: "Современный пластик — одноразовое говно". Бабушка наказала купить сахару — пятикилограммовую пачку, она варенье из смородины затеяла, а сахар в этом году дорогой, надо запасаться. Завтра — обзор на чебуреки у заправки "Три колодца": подписчики просили, а Костя всё тянул, потому что чебуреки там подозрительно дешёвые, и мясо в них, кажется, не то чтобы мясо. Но для блога сойдёт — главное, лицо делать честное.

И ещё Эмич. Опять приползла вчера, уснула на заднем сиденье часа на три, пока он катался. Костя ей и плед дал, и пирожок оставил, но крошки — вот же зараза — по всей обивке. Пылесосить придётся. А она ещё и недовольна: "Костян, у тебя тут жёстко, как в катафалке". Ну извини, мать, это такси, не отель "Хилтон".

В приложении "Тройка" моргнул зелёным новый заказ. Костя глянул на экран, прилепленный к торпедо рядом с дедовой иконкой и деревянным домовёнком. Точка подачи — остановка у моста через Чёрную протоку. Полтора километра, пара минут езды.

"О, хоть кто-то вечером шевелится, — хмыкнул он, поправляя зеркало заднего вида. — Поехали, Ласточка".

Машина завелась с полуоборота, довольно урча.

"Умница", — пробормотал Костя, погладив руль.

Остановка у моста была почти пуста. Только женский силуэт у самого края асфальта, где он переходил в гравийку. Девушка стояла, вцепившись в телефон обеими руками, как в спасательный круг, и смотрела не на дорогу, не на приближающуюся машину с шашечками — она смотрела назад, туда, где трасса уходила в лес, к старым дачам, где уже никто не живёт, потому что, по слухам, там лешаки тропы путают.

Костя притормозил, опустил стекло. В салон сразу потянуло сыростью и мятой — бабушкин огород рядом, мята через забор лезет, дух стоит на всю улицу.

"Вечер добрый, — начал он своим привычным, чуть растянутым тоном. — Поддубный, местное такси. Прокачу с ветерком, пирожки с капустой в подарок, если бабушка сегодня напекла. Садитесь, не стесняйтесь, я не кусаюсь — только за руль".

Но девушка не дала ему договорить. Она резко дёрнула заднюю дверь, нырнула в салон и захлопнула её так, что Костя вздрогнул — не от громкости, а от того, как это было сделано. Словно за ней кто-то гнался.

"Осторожнее, — сказал он, оборачиваясь. — Дверь не граната, она любит ласку".

Костя хотел спросить, куда ехать, но она лишь махнула рукой в сторону Труповолково. Жест был нервный, смазанный — "просто езжай".

"Ну, странно, — подумал он, пожав плечами. — Бывает. Может, с парнем поругалась. Может, с работы уволили. Может, просто жизнь — боль. Не лезь. Твоё дело — довезти".

Он тронулся плавно. "Сектор Газа" сменился "Кино" — Цой затянул "Звезду по имени Солнце". Костя убавил громкость. Девушка молчала. Сидела и смотрела назад.

Минута. Две. Три.

В приложении пиликнуло.

Костя скосил глаза на экран.

"Заказ отменён. Причина: долгое ожидание".

"Чего?" — вырвалось у него.

Он посмотрел на телефон, потом в зеркало, потом снова на телефон. Заказ отменён. Но она сидит здесь. Значит, вызывал кто-то другой? Или...

И тут он увидел это.

В заднем стекле, метрах в двухстах, двигалась машина. Чёрный седан. Он шёл ровно за ними — не обгоняя, не отставая, держал дистанцию, будто привязанный.

Костя моргнул. Седан не исчез.

Он прибавил газ — седан прибавил. Сбросил — тот тоже сбросил.

"Блять... — выдохнул он тихо, и в этом слове было всё Бесово с его болотной чертовщиной. — Пожухлово в душу, я попал."

Он резко крутанул руль, уходя на второстепенную дорогу, и вдавил педаль газа. "Ласточка" взвизгнула покрышками, двигатель взревел, и машину рвануло вперёд.

В голове вспыхнули дедовы слова: "Если за тобой хвост, Костик, главное — не дёргайся. А если уж дёрнулся — дёргай до конца. И тапку в пол не жалей. Резина стерпит, жизнь — нет".

Слухи про лихие девяностые. Истории про угнанные машины. И дикая, почти комичная мысль: "Только не поцарапайте её, сволочи. Я ж её в кредит брал, мне ещё два года платить".

"Так! — рявкнул Костя, бросая взгляд то на дорогу, то в зеркало. Голос у него сорвался на привычную тараторку, но в ней теперь звенела паника. — Слушай, красавица, давай быстро. Пока мы все не улетели в кювет или не познакомились поближе с теми ребятами сзади. Я понимаю, Бесово — место тонкое. У нас тут домовые по дворам шастают, лешаки по ночам кукуют, бабки на лавочках видят то, чего не бывает. Но чтобы прям погоня — это даже для меня перебор, а я тут, между прочим, вырос!"

Он резко выкрутил руль, уходя от ямы.

"Ты кто вообще? Что происходит? Там — твои? Потому что не мои, это точно. Я — таксист. Блог веду, 'Костя под Бесом'. Обзоры на шаурму, интервью с бабульками. У меня сорок семь тысяч в телеге, понимаешь? Я не в боевике снимаюсь. Я просто работаю!"

Он снова глянул в зеркало. Чёрный седан не отставал.

"И вообще, — выдохнул он нервно, — я, может, ещё не готов умирать. У меня планы. Книгу написать. В Питер съездить. Так что давай без загадок. Кто ты? И что ты им сделала?"

Ночь в Бесово. Когда солнце окончательно проваливается за Енисей и последние отблески заката гаснут на верхушках сосен, деревня начинает дышать иначе. Воздух становится плотнее, звуки — глубже, тени — длиннее и как будто более осмысленными. Бабки запирают калитки, куры забираются в курятник, даже собаки брешут как-то осторожнее, будто не хотят привлекать внимание того, что выползает из леса с наступлением темноты.

Костя любил ночь. Любил это время, когда заканчивались заказы, когда можно было просто сидеть в "Ласточке" с кружкой остывшего чая и смотреть на звёзды, слушая, как где-то за огородами ухает сова. В такие моменты он чувствовал себя частью чего-то большего — не просто таксистом из маленькой деревни, а свидетелем тихой жизни, которая текла здесь сотни лет и будет течь дальше, когда его самого уже не станет.

Но сегодня была не ночь для созерцания.

"Заброшка на краю Бесово, — пробормотал Костя, сворачивая с асфальта на грунтовку, которая вела в никуда. Фары выхватывали из темноты высокий бурьян, цепляющийся за днище, и корявые ветки, норовившие хлестнуть по стёклам. — Местные бабки говорят, там мавки водятся. Или леший тропы путает. А одна даже клялась, что видела, как из трубы дым шёл, хотя дом стоит пустой лет двадцать. Для блога — золото".

"Ласточка" осторожно пробиралась по ухабам, фары выхватывали из темноты кусты, редкие деревья и какие-то тени, которые, наверное, были просто тенями. Наверное. Костя старался не всматриваться в них слишком пристально — мало ли что может показаться, когда едешь по ночной дороге к заброшенному дому, про который местные шепчутся уже третье десятилетие.

Он остановил машину метрах в ста от дома. Дальше дорога превращалась в тропинку, заросшую бурьяном по пояс, и "Ласточка" там просто не пройдёт — брюхо поцарапает, да и застрять можно. А застревать здесь, в такой темноте, одному...

"Нет уж, спасибо. Лучше пешком. Если что — ноги быстрее машины в таких зарослях".

Костя заглушил двигатель и выключил фары.

Несколько секунд он просто сидел, привыкая к темноте. Она навалилась мгновенно, как будто кто-то накрыл машину чёрным одеялом. Глаза понадобилось время, чтобы адаптироваться, и в этот промежуток Костя чувствовал себя слепым котёнком, которого выкинули в холодный подвал.

Дом маячил впереди тёмным силуэтом.

Двухэтажный, с проваленной крышей, чёрными провалами окон и крыльцом, которое, кажется, держалось на честном слове и молитвах, прочитанных задом наперёд. Старая дача, брошенная ещё в девяностых. Говорили, там кто-то повесился. Или не повесился, а просто уехал, а дом остался. Или повесился, и поэтому уехали все остальные. Костя не знал точно, но слухи местных бабок всегда добавляли таким местам особого, пряного очарования.

"Ласточка, — сказал он тихо, поглаживая руль. Это был ритуал. Машина хоть и железная, но живая. — Ты стой здесь. Если что — сигналь. Два коротких — я бегу. Длинный — я уже бегу и не оглядываюсь. Договорились?"

Руль под пальцами был тёплым. Костя понадеялся, что это знак согласия.

Он вылез из машины, прихватив телефон и мощный фонарик, который одолжил у деда. Старый, ещё советский, тяжёлый, как утюг, но светит так, что хоть прожектор заменяй. Дед ворчал, отдавая: "Куда на ночь глядя? Опять со своим блогом? Смотри, Костик, не дразни хтонь. Она, она, конечно, своя, бесовская, но у каждой своя гордость. Припрёшься без спросу — мало не покажется". Костя отмахнулся тогда, а сейчас вспомнил и поёжился.

Хлопнул дверью — тихо, чтобы "Ласточка" не обижалась на прощание. Запер машину, проверил, заперта ли. Ещё раз проверил. Сунул ключи в глубокий карман олимпийки, туда же, где лежали бабушкины конфеты, которые он так и не съел.

И двинулся к дому.

Ночь дышала в лицо прохладой. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как перезревшие яблоки, которые никто не собрал. Где-то в траве стрекотали кузнечики, но их стрекот казался неестественно громким в этой тишине, как будто природа специально усиливала звуки, чтобы проверить нервы непрошеного гостя.

Костя шёл, стараясь ступать как можно тише, но сухая трава всё равно шуршала под ногами, и каждый шорох отдавался эхом где-то в глубине его сознания. Фонарик выхватывал из темноты куски пути — вот коряга, вот яма, вот ещё одна коряга, похожая на скорченную фигуру.

"Спокойно. Это коряга. Просто коряга. У неё нет глаз. У неё нет рук. Она не смотрит на тебя. И не тянется. Это просто дерево. Старое, гнилое, но дерево. А не... ну, не оно".

Он подошёл к крыльцу, доски жалобно скрипнули под ногами, когда он поднимался. Костя мысленно извинился перед крыльцом и толкнул дверь. Она поддалась не сразу — пришлось нажать плечом, и тогда петли издали такой звук, что Костя вздрогнул. Протяжный, тоскливый, будто дверь не открывали, а отпевали.

Внутри пахло так, как пахнет только в очень старых, очень мёртвых домах. Сыростью, гнилью, плесенью и ещё чем-то неуловимым, что Костя определил как "запах заброшки". Это был сложный букет: тлен, время, забытьё и чьи-то невыплаканные слёзы, въевшиеся в стены.

Он включил камеру на телефоне, направил вспышку в темноту и начал запись.

"Всем привет, с вами Костя под Бесом! — зашептал он в камеру, потому что орать в полный голос в этом месте казалось кощунством. И опасным. — Мы находимся в эпицентре всего самого загадочного, что есть в нашем районе. Заброшенный дом на краю Бесово. Тот самый, про который бабки на лавочках рассказывают страшилки и крестятся, когда проходят мимо".

Он шагнул вперёд, водя фонариком по сторонам. Луч света выхватывал облупившуюся штукатурку, рваные обои, свисающие с потолка клочьями, старую люстру, которая когда-то, наверное, была красивой, а теперь висела на одном проводе, готовая рухнуть в любую минуту.

"Говорят, здесь мавки водятся, — продолжал Костя шёпотом, стараясь, чтобы голос звучал таинственно, а не испуганно. Получалось так себе. — Говорят, леший сюда забредает, когда в лесу ему скучно. А одна местная бабушка, царство ей небесное, клялась, что видела, как из трубы этого дома дым шёл среди ночи. Хотя дом стоит пустой уже лет двадцать. Ну что, проверим?"

Он сделал ещё несколько шагов, перешагивая через доски и какой-то мусор. В углах темнели кучи — то ли остатки мебели, то ли то, что оставили после себя бомжи, которые иногда сюда забирались.

"Красота какая, — прошептал Костя, наводя камеру на особенно живописный угол с паутиной. — Смотрите, какая фактура! Обалдеть. Это же чистое золото для контента. Сейчас мы пройдём дальше, может, на второй этаж залезем. Если лестница не рухнет. Если я не рухну. Если вообще..."

Он замолчал на полуслове.

Звук. Тихий, едва уловимый хруст. Как будто кто-то наступил на стекло. Где-то в глубине дома. Или в соседней комнате. Или прямо за стеной.

Костя замер, прислушиваясь. Пальцы, державшие телефон, побелели от напряжения. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу и убежать первым.

"Ветер, — подумал он судорожно, глядя в темноту перед собой. — Это просто ветер. Старый дом, щели, сквозняки. Доски рассохлись, вот и хрустят. Мало ли что может хрустеть в старом доме. Мыши. Крысы. Тараканы, в конце концов. Вся живность бегает. Не обязательно же сразу... не обязательно же это... оно".

Он выключил запись на телефоне. На всякий случай. Вдруг придётся бежать — телефон в карман засунет, а камера будет болтаться, мешаться.

Постоял минуту. Две.

Тишина.

"Ну вот, — выдохнул он одними губами, чувствуя, как отпускает напряжение. — Всё нормально. Я просто трусоватый таксист, который ночью полез в заброшку. Конечно, мне будет мерещиться".

Он уже собрался включить запись снова, сказать в камеру что-то бодрое про то, что "ничего страшного, просто дом старый, просто ночь, просто нервы", как вдруг...

Хруст.

Громче. Ближе. И определённо не ветер.

Это были шаги. Кто-то ступал по битому стеклу. Где-то совсем рядом. В соседней комнате или за той дверью, в которую Костя так и не решился зайти.

Костя замер столбом. Фонарик в руке дрожал, выхватывая из темноты куски облупившейся стены, дверной проём, ведущий в чёрную пустоту, и угол, в котором, кажется, что-то шевельнулось.

"Блять, — пронеслось в голове, и это слово было пропитано таким количеством ужаса, что хватило бы на три фильма ужасов и один сериал-антологию. — Труповолково мать его, Пожухлово в душу, Бесово на подхвате — я реально попал".

Рука сама собой нырнула в карман олимпийки. Зачем? Что он там надеялся найти? Пистолет? Святую воду? Билет в один конец из этого кошмара?

Пальцы шарили лихорадочно, натыкаясь на ключи от машины, на зажигалку, на какую-то мелочь, и вдруг...

Мягкое, шуршащее. Конфета "Ромашка".

Костя замер, глядя на смятую обёртку, которую вытащил из кармана. Бабушка всегда пихала ему по карманам эти дурацкие сладости — "Костик, ты вечно голодный, целый день на колёсах, хоть перекусишь". Костя их терпеть не мог. Приторные, зубы потом болят. И вечно тают, пачкают карманы, прилипают к ключам и мелочи.

Но бабушку не обижал. Носил с собой. Иногда ел, через силу. Чаще они просто валялись по карманам неделями, плавились от тепла тела и превращались в липкие комки, которые потом приходилось отдирать вместе с тканью.

И тут его осенило.

Олежа. Домовой, который жил у них за печкой.

Старый, ворчливый, с характером, но свой. Бабушка говорила: "Не тронь, Костик, Олежа по хозяйству хлопочет. Уважай его, и он тебя уважать будет". И они уважали. Оставляли на блюдечке конфеты, печенье, иногда молоко в плошке. Олежа ворчал, но брал. А если забывали — начинал шалить. Прятал ключи от машины так, что Костя полдня искать мог. Путал носки. Гремел посудой по ночам. Один раз дедовы командирские часы с тумбочки скинул — обиделся, что конфет не было три дня.

"Олежа... — подумал Костя, глядя на конфету в своей руке. — А ведь вы, хтонические, все, наверное, из одного теста. Любите, когда вас уважают. И сладкое любите. Все духи сладкое любят. Бабушка говорила — и домовые, и лешие, и мавки. Может, сработает? Может, меня не съедят, если предложить конфетку?"

В темноте снова хрустнуло. Совсем рядом. Метрах в трёх. Костя кожей чувствовал чужое присутствие — там, за дверным проёмом, кто-то стоял. Или висел. Или просто смотрел.

"Эй, — позвал он шёпотом, и голос его прозвучал жалко и тонко в этой давящей тишине, как писк комара перед грозой. — Я... я с миром."

Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.

"Не беги. Главное — не беги. Если побежишь — оно побежит за тобой. Все духи, вся эта хтонь бесовская, они любят, когда от них бегут. Это как игра. Как охота. А если не бежишь — может, и не тронут. Может, просто посмотрят и отпустят. Особенно если угостить".

"Я свой, — продолжил Костя, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. Не получилось. — Местный. У меня Олежа за печкой живёт. Мы его кормим, уважаем. Я тоже уважаю. Всех уважаю. Я вообще уважительный".

Он развернул обёртку дрожащими пальцами. Конфета противно липла к рукам — сразу к нескольким пальцам, ко всей ладони, как будто специально хотела сделать процесс максимально неудобным. Но сейчас было не до брезгливости. Сейчас на кону стояла жизнь. Или как минимум целостность организма.

"Вот, — Костя протянул руку с конфетой в сторону тёмного проёма. — Конфетка. 'Ромашка'. Бабушка говорит, такие домовые любят. И все духи, наверное, тоже. Вкусная. Сладкая".

Он замер, прислушиваясь.

Тишина.

Ни звука. Даже кузнечики за окном замолчали, как будто природа затаила дыхание вместе с ним.

"Я положу её вот здесь, — сказал Костя, медленно, очень медленно наклоняясь к подоконнику разбитого окна, рядом с которым стоял. — На подоконник. Видите? Хорошее место. Сухое. Чистое. Никто не затопчет".

Он положил конфету на пыльный подоконник. Белая обёртка тускло блеснула в луче фонарика.

"Это вам, — выдохнул Костя. — Угощайтесь".