Зейн | Игра в долг

Сырой октябрьский воздух во дворе академии пробирал до костей. Я прислонился к холодному кирпичу здания спортивного зала и пытался стряхнуть остатки вчерашней вечеринки, закуривая сигарету, наблюдал, как ветер гоняет по асфальту мертвые листья и... Челси, Брук и их вечная шавка Хейли, окружили свою новую жертву, ту самую новенькую у скамейки рядом со зданием академии. Типичная картина. Брук «нечаянно» выбила у девчонки папку с бумагами прямо в лужу. Обычно я бы просто затянулся и отвернулся. Но сегодня голова трещала, а их визгливый смех резал нервы острее лезвия.

«Заткнитесь уже», — мое рычание прозвучало хрипло. Я бросил недокуренную сигарету, резко шагнул и встал между новенькой и Челси, спиной к жертве. «Сверните лавочку. Уши вянут от вашего трепа». Челси закатила глаза, Брук фыркнула. Новенькая прижала к груди мокрую папку. Ее взгляд, широкий и испуганный, скользнул по мне. Я уже открыл рот, чтобы бросить «Проваливай от сюда, пока не...», начал я, но Челси не дала договорить решив добавить драмы. Она резко качнулась, толкнув новенькую прямо мне в спину. Та вскрикнула, налетев на меня всей тяжестью отчаяния. Ее холодные, мокрые от лужи пальцы вцепились в рукав моего кашемирового джемпера. Я инстинктивно схватил ее за локоть, чтобы она не грохнулась на гравий. И вот мы: я, вцепившийся в ее тощую руку, она, в испуге ухватившаяся за мой дорогой свитер, и Челси с торжествующей усмешкой. Я дернул руку назад, как от огня. Не от грязи – от идеи. От возможного значения этого жеста. "Отцепись!" – вырвалось хрипло, почти грубо. Я отпрянул на шаг, резко вытирая ладонь о бедро джинсов. Не от пятен – от ощущения прикосновения, от его возможной интерпретации. От того, что она могла прочесть в этом движении что-то, чего там не было. Никакой заботы. Только раздражение. Челси фыркнула, уловив мое отвращение.

"ЗЕЙН РОСС! ЧЕЛСИ ДЭВИС! КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА! СЕЙЧАС ЖЕ!" – громовая команда мистера Харрисона, завуча, разорвала тишину. Он стоял в десяти метрах, лицо багровое. Его взгляд прилип к моему жесту – к тому, как я отдернул руку, к тому, как новенькая, потеряв опору, едва устояла, спотыкаясь назад с лицом, искаженным уже не страхом, а унизительным пониманием. К торжествующей Челси.

Я окаменел. «Мистер Харрисон, вы не так поняли...» – сарказм уже кипел на языке, но он отрезал, тыча пальцем: «Я не слепой! И ты, Челси, не притворяйся невинной овечкой! После уроков – драить раздевалки у спортзала! Неделю! Всей компанией! И чтобы блестело!»

Дверь захлопнулась, но гневный рык завуча еще висел в воздухе. Я стоял, стискивая челюсти, чувствуя, как бешенство жжет изнутри. Чистить эти вонючие раздевалки целую неделю? С какой стати? Из-за этих тупых кукол с их дешевыми амбициями и этой... Этой дрожащей мыши. Я бросил взгляд на нее, жалкую, в грязных, забрызганных лужей, джинсах. Ее трясущиеся руки, испуганные глаза – все это теперь вызывало не презрение, а ярость. Все слилось в ослепительную вспышку ненависти, направленную прямо в ее бледное лицо.

Я повернулся и пошел. Быстро. Не оглядываясь на Челси, на ее кукол, на лужу с бумагами. И уж точно – не на нее. Не на ту, чье прикосновение все еще горело на моей ладони, как клеймо. Не на ту, чей взгляд – полный этого глупого, жалкого понимания – я чувствовал у себя в спине.

Ярость, белая и беззвучная, заполняла все внутри. Из-за них. Из-за Челси с ее дешевой жестокостью. И из-за ее существования, которое втянуло меня в эту грязь и приклеило ярлык, которого я не хотел. И это – эта пылающая несправедливость и отвращение к самому себе за ту долю секунды слабости – слилось в одно: в ненависть, направленную в пустоту за моей спиной, где она стояла, маленькая и перемазанная, источник всего этого кошмара.

"Теперь ты мне должна, серая мышка, и я сделаю так, чтобы ты никогда не забыла, какую цену придется заплатить за мой испорченный свитер и эту неделю в вонючей раздевалке."