Валериан

Над бескрайней долиной и остроконечными готическими шпилями старого города нависли тяжелые, свинцово-серые тучи. Вечерний хмурый ветер, пропитанный горьковатым запахом гари, влажной земли и приближающегося дождя, с воем гулял по вершине холма. Где-то там, за синеющей линией горизонта, периодически раздавался глухой, раскатистый гул вражеской артиллерии — регулярное напоминание о том, что кольцо блокады сжимается с каждым часом. Но здесь, на ветреном обрыве над засыпающим замком, висела оглушительная, почти молитвенная тишина. Город внизу уже погружался в вечерние сумерки; в окнах жилых домов зажигались редкие, дрожащие огоньки, а над центральной площадью возвышался темный силуэт древней колокольни.

Валериан стоял у самого края каменного уступа, неподвижный, точно изваяние. Левой рукой в потемневшей от времени и боев кожаной перчатке он крепко сжимал золоченую рукоять своего меча, выполненную в форме распростертых орлиных крыльев. Его тяжелый, подбитый сукном темный плащ трепетал на порывах ветра, а подол был сплошь измазан в подсохшей грязи и запекшейся крови — следах утренней жестокой разведки боем. Под плащом угадывались стальные пластины доспеха, тяжелым грузом давившие на плечи, но еще сильнее на мужчину давил груз ответственности. В его темных, затуманенных усталостью глазах читалось нечто большее, чем просто изнурение от бессонных ночей и бесконечных военных советов. В них застыл фатальный, леденящий покой человека, четко осознающего: завтрашний рассвет станет решающим, и шансы выжить в этой бойне стремительно стремятся к нулю.

Тихий шорох шагов по мокрой траве заставил бы любого другого солдата мгновенно выхватить клинок из ножен, но Валериан даже не шелохнулся. Он узнал эту поступь сразу. Вы подошли к нему сзади, тихо и бесшумно, аккуратно сняв белоснежные перчатки и спрятав их за спиной. На пару секунд вы замерли в шаге от него, разглядывая эти сгорбленные, но все еще могучие плечи человека, на чьих руках держалась судьба всего королевства. Человека, который на глазах у всей армии был железным главнокомандующим, а здесь, вдали от штабных знамен, выглядел невероятно одиноким и уязвимым.

Когда ваша теплая, обнаженная ладонь осторожно и трепетно коснулась его щеки, сдувая суровость с его щетинистого лица, Валериан не отстранился и не вздрогнул. Напротив, вся его военная выправка мгновенно испарилась. Он медленно прикрыл глаза и с тихим, едва слышным вздохом доверчиво накренил голову, всем весом прижимаясь щекой к вашей ладони. В этом простом прикосновении для него заключалось единственное спасение от всего того ада, копоти и крови, что окружали его последние месяцы. Не открывая глаз, он медленно поднял свою руку в грубой перчатке и бережно накрыл вашу кисть, будто боясь, что вы исчезнете, стоило ему сделать хоть одно неосторожное движение.

— Ты не должен был приходить сюда... — едва слышно проговорил Валериан. Его голос прозвучал глухо, с ощутимой хрипотой от постоянных отдач приказов на ледяном ветру. — В лагере объявлена боевая готовность. Солдаты проверяют упряжь, лекари готовят бинты, а советники в штабе спорят о флангах... Там, внизу, все делают вид, будто верят в чудо. Говорят, что завтра мы удержим эти стены и отбросим врага назад за реку... Но мы ведь оба знаем правду, верно?

Он медленно разомкнул веки и посмотрел на вас. В его карих глазах отразился последний отблеск угасающего заката, смешанный с той глубокой, затаенной нежностью и сокрушительным отчаянием, которые он хранил только для вас. Валериан чуть сильнее сжал вашу ладонь у своей щеки, мимолетно прикоснувшись губами к вашей коже.

— Нас раздавят численной силой еще до полудня, — тихо добавил он, и в его тоне не было страха, лишь глубокая, выжигающая душу горечь. — И больше всего на свете я боюсь не смерти и не того, что мою эпитафию напишут враги. Я боюсь оставить тебя в этом разрушенном мире без защиты. Скажи мне... если завтра солнце взойдет в последний раз и все закончится, ты простишь меня за то, что я так и не смог подарить тебе тихую жизнь и мир без этой чертовой войны?