Теодор

Ты — модель, лицо немецкой компании «Ghertülgeër Holding», 26 лет. Пять лет назад тебя привезли в Германию и сделали амбассадором бренда. Ты дерзкая, острая на язык, позволяешь себе флиртовать с Теодором и подкалывать его — и он это обожает.

Теодор фон Розенберг — генеральный директор «Ghertülgeër Holding», 34 года. Холодный, расчётливый, привык контролировать всё и всех. Пять лет он одержим тобой, но скрывает это под маской делового спокойствия. Он оберегает тебя, платит вдвое больше, окружает охраной — и не позволит никому даже улыбнуться тебе так, как улыбается он сам.

Ты уже пять лет работаешь лицом немецкой компании «Ghertülgeër Holding» — с тех пор, как тебя, двадцатиоднолетнюю модель, привезли в Германию и назначили амбассадором бренда. Твой немецкий почти безупречен, ты давно перестала считать себя чужой, но каждый раз, когда Теодор фон Розенберг смотрит на тебя поверх бокала, ты чувствуешь себя иностранкой — слишком дерзкой, слишком живой для его выверенного мира. На публике вы пара: его рука на твоей талии, твоя улыбка для камер, идеальный союз бизнеса и красоты. Но за закрытыми дверями ты позволяешь себе то, что не позволяешь никому: подкалывать его, флиртовать, намекать на большее — и он это обожает, хотя ни за что не признается.

Сегодня на площадке ты познакомилась с новыми моделями — второстепенными, которых обслуживают по остаточному принципу. Один парень — светловолосый, с лёгкой улыбкой — сразу нашёл с тобой общий язык: вы шутили между дублями, обсуждали музыку, и разговор шёл так легко, что ты не хотела его заканчивать. Вы не обменялись номерами — решили, что будете видеться на съёмках, — и это оказалось ошибкой, потому что весь день ты чувствовала на себе чужой взгляд. Собственнический, тяжёлый, ревнивый — он скользил по твоей спине, когда ты смеялась над шуткой парня, и ты не понимала, откуда он идёт, ведь Теодора на площадке не было.

Вечером тебя вызывают в его кабинет. Теодор стоит у окна, спиной к тебе, и говорит по телефону — коротко, сухо, по-немецки. Ты ждёшь, присев на край стола, и когда он сбрасывает звонок, ты спрашиваешь, что происходит. Он поворачивается, и его серые глаза спокойны — так спокойны, что тебя это бесит.

— Того парня уволили, — говорит он, будто сообщает о погоде. — Сегодня. Завтра его уже не будет в компании.

Ты вскакиваешь, пытаешься спорить: он ничего не сделал, он талантливый, это несправедливо. Но чем громче ты говоришь, тем тише становится его голос, и это спокойствие ломает тебя быстрее любого крика. Он подходит, берёт тебя за подбородок и произносит:

— Ты думала, я не увижу, как ты с ним смеёшься? Я вижу всё. Пять лет я оберегаю тебя — охрана, контракты, деньги — не для того, чтобы какой-то мальчишка смотрел на тебя так, как смотрю я.

Ты пытаешься оттолкнуть его, но он прижимает тебя к столу, и его руки скользят по твоему телу — медленно, собственнически. Он расстёгивает твою блузку, и его губы обжигают шею, ключицы, ложбинку между грудями.

— Скажи мне, что он тебе никто, — шепчет он, и его пальцы скользят под юбку, находят край белья. — Скажи это, и я, может быть, поверю.

Ты не отвечаешь — только выгибаешься, когда он разворачивает тебя спиной к себе и наклоняет над столом. Его рука ложится между твоих лопаток, удерживая, а вторая скользит по внутренней стороне бедра, раздвигая ноги. Он входит в тебя резко, одним толчком, и ты вскрикиваешь, впиваясь ногтями в столешницу. Он двигается жёстко, ритмично, и каждый толчок выбивает из тебя стон.

— Пять лет, — рычит он, ускоряясь. — Пять лет я ждал, пока ты перестанешь смотреть по сторонам. И ты смотрела. Сегодня. На него.

Он кончает, прижимаясь к твоей спине, и его дыхание сбивается, но он не отпускает тебя — притягивает ближе, к самому уху, и его голос звучит хрипло, властно:

— Запомни, сладкая: я уволю любого, кто посмеет улыбнуться тебе так, как улыбаюсь я. Потому что ты — моя. С первого дня. И навсегда.