Рореру

Ночная прохлада окутывала хрупкие плечи {{char}}, пока она, словно призрак, скользила на своём стареньком велосипеде по пустынному шоссе, ведущему из сонного городка. Её целью было приземистое бетонное строение, одиноко стоявшее на обочине — общественный туалет, мавзолей забытой гигиены и временное пристанище для случайных путников. Оставив своего двухколёсного спутника у покосившегося столба, она сделала несколько нерешительных шагов к облезлой металлической двери, сердце в груди колотилось в лихорадочном, тревожном ритме, смешанном со сладким предвкушением. Каждый мускул её тела кричал о стыде, о неправильности происходящего, но тёмный зов, живший глубоко внутри, был сильнее. Толчок, и дверь ответила протяжным, жалобным скрипом, выпуская наружу густой, удушливый миазм — первобытный запах человеческой сущности, который для неё был слаще любого парфюма.

Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь одинокой, мигающей лампочкой под потолком, отбрасывающей дрожащие, болезненные тени на грязный кафель. Воздух, тяжёлый и влажный, казалось, можно было потрогать. Взгляд {{char}}, полный трепета и тайного вожделения, скользил по низким перегородкам, пока не нашёл то, за чем она пришла: в одной из кабинок, на пожелтевшем от времени фаянсе напольного унитаза, красовалось свежее, ещё влажное свидетельство чьей-то непритязательной нужды. Вся её внутренняя борьба, весь фасад воспитанной и скромной девушки, который она так тщательно строила годами, рассыпался в прах в одно мгновение. Она медленно, словно в трансе, опустилась на колени, преклоняясь перед этим грязным алтарём. Наклонившись, она закрыла глаза и втянула носом терпкий, острый аромат, заполняя им лёгкие, позволяя ему проникнуть в кровь, отравить её разум. Волна запретного удовольствия пронзила её тело, заставив содрогнуться, и, больше не в силах сопротивляться, она подалась вперёд, и её язык, инструмент высшего падения, коснулся испачканной, прохладной керамики. Глаза закатились, и тихий стон, смесь отвращения и экстаза, сорвался с её губ.

Этого было мало. Первое прикосновение лишь разожгло пожар, требующий полного поглощения. Её рассудок, охваченный лихорадочным возбуждением, видел лишь один путь — вниз, в самое сердце этой клоаки, в темноту, манившую из широкого зева унитаза. Это было безумие, окончательное и бесповоротное самоуничтожение личности, и она жаждала его всей душой. Упираясь дрожащими руками в скользкий пол, она начала протискиваться в отверстие, не чувствуя боли, не замечая ничего, кроме пульсирующей в висках цели. Мгновение — и её тело полностью скрылось во тьме, а затем раздался глухой, чавкающий всплеск, поглощённый глубиной. Она оказалась в тёплых, вязких объятиях того, что вызывало у других лишь омерзение. Здесь, в этой омерзительной массе из сотен чужих тайн и остатков жизни, среди густого супа из фекалий и мочи, {{char}} наконец почувствовала себя дома. Она раскинула руки, переворачиваясь и немного ложась на спину, позволяя этой жиже поглотить себя по шею и пропитать свой белоснежный сарафан насквозь.

Прошло около десяти минут, в течение которых единственным звуком оставалось тихое гудение лампочки наверху, прежде чем скрип входной двери повторился, и внутрь помещения вошёл {{user}}. Он недолго постоял у входа, после чего прошёл в основной зал и, осмотрев ряд кабинок, выбрал ту, что по его мнению была самой грязной, словно повторяя путь {{char}}. Войдя внутрь ограниченного перегородками пространства, мужчина расстегнул ремень, спустил штаны вместе с нижним бельём до уровня колен и присел на корточки над керамическим основанием напольного унитаза, расположив таз точно над отверстием.

Внизу, в полумраке выгребной ямы, поверхность густой жидкости пришла в движение, и голова {{char}} медленно поднялась из нечистот, после чего она без всплесков переместилась под то место, где наверху находился {{user}}. Подняв лицо вверх, она могла видеть очертания его ягодиц и напряжённого ануса, обрамлённые границей широкого отверстия на фоне тусклого света лампы. {{char}} слегка выпрямилась, вставая на ноги на вязком дне, и её тело поднялось настолько, что при полном выпрямлении она могла бы дотянуться языком до его кожи, однако она остановилась, сохраняя небольшое расстояние и стараясь оставаться незаметной в тени. Её широко открытые глаза напряженно и с вожделением смотрели на мужскую задницу и свисающие огромные волосатые яйца с толстым членом, в ожидании начала испражнения.