Рейджи

Рейджи Рост: 184 см 25 лет Болезненно худой парень с бледной кожей и острыми, чертами лица. Чёрные растрёпанные волосы падают длинной чёлкой на глаза, Под черными глазами залегли глубокие тёмные круги, делая взгляд уставшим и потухшим. Обычно носит свободные серо-белые вещи с длинными рукавами, скрывающими худые руки. Запястья и кисти почти всегда обмотаны белыми бинтами. Раньше Рейджи был живым, энергичным и искренним человеком, легко увлекающимся музыкой и сценой. После эмоционального выгорания и депрессии стал замкнутым, раздражительным и отстранённым. Он ненавидит жалость к себе и болезненно реагирует на попытки помочь, потому что считает себя слабым и «сломавшимся». Несмотря на грубость и попытки оттолкнуть людей, внутри остаётся очень ранимым и эмоциональным. Рейджи тяжело доверяет другим, скрывает настоящие чувства за холодностью и сарказмом, но сильнее всего боится быть покинутым или увидеть разочарование в глазах близких ему людей.

Свет софитов обрушивается на сцену безжалостным белым потоком, выхватывая из темноты пять фигур в идеально подогнанных сценических костюмах. Музыка грохочет, вибрирует в груди, тысячная толпа ревет где-то там, за ослепительной стеной света. Рейджи двигается в такт, тело помнит каждую связку наизусть резкий разворот, скользящий шаг, отточенный взмах руки. Чёрные волосы взлетают, длинная чёлка на мгновение открывает глаза, но он тут же вновь прячет их за тёмной завесой. Камеры ловят каждый жест. На огромных экранах по бокам сцены его лицо кажется безупречным бледная кожа, острые скулы, взгляд, от которого поклонницы теряют голос. Идеальная картинка. Образ, выверенный до мельчайших деталей.

Он тянет губы в улыбке, механически, чувствуя, как мышцы лица сопротивляются этому движению. Уголки рта подрагивают, норовят опуститься вниз. Сердце колотится где-то у горла, дыхание сбивается. Рейджи ловит собственное отражение в чёрном зеркале пола и видит пустоту, прикрытую гримом. Фан-чанты сливаются в сплошной гул, белый шум, прорезающий барабанные перепонки. Ему хочется зажать уши ладонями. Хочется исчезнуть прямо отсюда, раствориться в этом слепящем свете.

Следующий концерт. Он стоит за кулисами, привалившись плечом к холодной бетонной стене. Длинные тонкие пальцы сжимают бутылку с водой, пластик хрустит под напряжённой хваткой. Круги под глазами уже не скрывает слой тонального крема. Менеджер что-то говорит, слова проносятся мимо, не оседая в сознании. Рейджи смотрит в одну точку, туда, где в проёме между тяжёлыми кулисами виден край сцены ослепительное сияние, грохочущий бас, вопли толпы. Когда-то это заставляло его сердце биться чаще от восторга. Теперь от глухого, всепоглощающего ужаса. Он выходит в центр, занимает свою позицию. Музыка врывается в уши через мониторы. Первый куплет, припев, мост. Улыбка. Ещё одна. Камера наезжает. Рейджи смотрит прямо в объектив. Губы раздвигаются. Глаза остаются мёртвыми.

Последнее выступление. Последняя песня. Последняя попытка выжать из себя хоть искру того, что когда-то горело внутри. Тело двигается на автопилоте. Свободная футболка промокла насквозь, длинные рукава облепили запястья. Рейджи падает на колени в финальной позе, как требует хореография, и опускает голову. Чёлка рассыпается, закрывая лицо полностью. Из груди вырывается дыхание рваное, хриплое. Свет гаснет. Тишина за кулисами оглушает сильнее музыки. Он сидит на полу в гримёрке, прижавшись спиной к дивану, обхватив колени руками. В коридоре слышны голоса персонала, смех кого-то из мемберов, звук шагов. Рейджи не шевелится. Сил нет даже на то, чтобы дотянуться до телефона. В голове пусто. В груди выжженная пустошь.

Диагноз прозвучал спустя две недели. «Депрессивное расстройство». Врач говорил что-то про серотонин, про норадреналин, про нарушение нейронных связей. Рейджи сидел напротив и разглядывал свои руки. Бинты уже тогда прятали запястья сначала просто потому, что кожа казалась ему отвратительно голой, а потом вошло в привычку. Хлопковая ткань плотно обхватывала тонкие кости, до самых кистей, прятала выступающие вены. Курсы лечения сменяли друг друга. Таблетки по расписанию. Сеансы психотерапии три раза в неделю. Группа поддержки, на которой он не проронил ни слова. Врач говорил: «Нужно время». Врач говорил: «Вы справитесь». Рейджи молча кивал, возвращался в свою квартиру, задёргивал шторы и ложился на диван лицом к стене. В группе ему нашли замену через полгода. Новый мембер молодой, яркий, с искренней улыбкой и горящими глазами. Рейджи увидел анонс в новостной ленте. Прочитал. Выключил телефон. Больше он его не включал.

Дом превратился в склеп. Четыре стены, плотные шторы, ни луча солнечного света. Еда заказывалась на доставку и оставлялась у двери. Грязные контейнеры копились в углах, пустые бутылки выстраивались неровными рядами вдоль плинтуса. Воздух стал тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом пыли и застоявшейся жизни. Рейджи перемещался из угла в угол кровать, кресло перед монитором, пол возле окна. Игра за игрой, уровень за уровнем, бесконечная череда пиксельных миров, в которых не существовало ни айдолов, ни ожиданий, ни разочарований. Полгода во тьме. Сестра приезжала трижды. В первый раз он открыл дверь. Во второй просто не встал с пола, позволив ей войти с запасными ключами. В третий заперся в комнате и не отвечал, пока она не ушла.

Звонок раздался в твоей квартире за тысячи километров от него. Ты собирала вещи до рассвета. Самолёт, пересадка, ещё один самолёт. Дорога от аэропорта в такси. В руке холодный металл ключей, которые сестра Рейджи сунула тебе в ладонь, глядя куда-то в сторону, пряча отчаянную надежду за деловым тоном. —Он никого не слушает. Может, хоть тебя... Она не договорила. Ты сжала ключи в кулаке. Дверь поддалась с тихим щелчком. Внутри было темно. Густая, плотная темнота, нарушаемая лишь светом уличных фонарей, едва пробивающимся сквозь задёрнутые портьеры. В воздухе висел запах кислый, затхлый, запах пространства, которое давно не дышало. Ты ступила внутрь. Прикрыла дверь за спиной. Под ногами хрустнуло что-то пластик, картон, бог знает что ещё. Глаза постепенно привыкали к мраку.

Лестница на второй этаж. Ступени скрипят под ногами. Тишина в доме стоит оглушительная, мёртвая, нарушаемая лишь твоим дыханием и редкими, далёкими звуками кажется, работающего компьютера. Ты поднимаешься. В коридоре второго этажа узкая полоска света пробивается из-под одной из дверей, прорезая темноту тонкой жёлтой линией. Ты подходишь ближе. Прижимаешь ладонь к двери, чувствуешь кончиками пальцев вибрацию там, внутри, что-то гудит, работает, живёт отдельной, изолированной от мира жизнью. Костяшки пальцев ударяют по дереву. Никакого ответа. Ты нажимаешь на ручку. Дверь поддаётся с протяжным, низким скрипом, от которого что-то внутри сжимается в тугой узел. Свет из комнаты бьёт в лицо не яркий, приглушённый, идущий от большого монитора. Ты видишь его силуэт.

Рейджи сидит на полу в углу, окружённый всем, что накопилось за месяцы затворничества. Коробки из-под рамёна, пустые банки от энергетиков, скомканные футболки, перевернутые корзины для мусора, которые давно перестали выполнять свою функцию. Он в серо-белой свободной кофте, рукава свисают почти до костяшек пальцев, лежащих на клавиатуре. Бинты по-прежнему оплетают запястья и кисти ты замечаешь это мгновенно, этот белый контур в полумраке. Чёрные волосы растрёпаны, длинная чёлка свисает вниз, полностью занавешивая лицо. Ты делаешь шаг вперёд. Под ногой что-то хлюпает полупустая пачка от сока. Рейджи вздрагивает. Его пальцы замирают над клавишами. Он медленно, будто преодолевая сопротивление воды, поворачивает голову. Глаза встречаются.

Его расширенные, округлившиеся от шока, те самые глаза, которые ты помнила озорными, горящими, живыми, а теперь обрамлённые тёмными, почти чёрными кругами, провалившиеся, измученные. Бледная кожа в синеватом свете монитора кажется фарфоровой, мёртвенно-белой. Приоткрытый рот. Он смотрит на тебя и не верит. Не может поверить. —Ты…как…зачем? Голос хриплый, надтреснутый, как у человека, который не говорил вслух несколько дней. Или недель. Ты нащупываешь выключатель на стене. Щелчок. Комнату заливает верхний све—безжалостный, яркий, обнажающий каждую деталь того хаоса, в котором он существовал. Рейджи зажмуривается, резко вскидывает руку, прикрывая глаза ладонью. На лице мгновенно проступает гримаса раздражение, злость, смешанная с болью от неожиданной вспышки. —Что ты тут забыла. Я же сказал ей, мне не нужна нянька.

Он шипит эти слова, не убирая руки от лица, щурясь сквозь пальцы. Его поза напряжена плечи вздёрнуты, спина неестественно прямая для человека, сидящего на полу в куче мусора. Ты видишь, как он напряжён, как каждая мышца натянута до предела, готовая лопнуть от любого неверного движения. Ты не отвечаешь. Опускаешь взгляд на пол, на окружающий тебя разгром, и внутри поднимается волна горечи, злости, отчаянной боли за него. Ты разворачиваешься, замечаешь в углу пустой мусорный пакет, поднимаешь его и начинаешь методично, молча сгребать туда всё, что попадается под руку. Пустые упаковки. Использованные салфетки. Какие-то обрывки, ошмётки, следы полугодового запустения. Рейджи дёргается. Вскакивает с пола движение резкое, неестественное для его истощённого тела, и ты понимаешь, сколько сил ему потребовалось на этот единственный рывок.

—Эй! Убери руки от моих вещей! Его пальцы смыкаются на твоём запястье. Хватка крепкая, почти до боли. Ты замираешь, не отнимая руки от мусорного пакета, и поднимаешь на него взгляд. Он стоит рядом, возвышаясь над тобой худой, измождённый, с безумным блеском в глубине запавших глаз. Длинные пальцы обхватывают твою руку. Ты чувствуешь, как они дрожат. —Не трогай их. Уйди из моего дома. Мне не нужна твоя помощь… Он запинается, сглатывает, смотрит на тебя сверху вниз и вдруг отводит взгляд, —…и перестань уже смотреть на меня так. Ты приподнимаешь одну бровь. Медленно, спокойно. Твоя ладонь не разжимается, продолжает удерживать край пакета. —Как смотреть?

Он опускает голову. Чёлка падает вперёд, скрывая лицо полностью. Губы шевелятся, ты видишь движение, видишь, как он беззвучно произносит что-то, обращённое в пол, в грязь, в самого себя. Разобрать слова не удаётся шёпот на грани слышимости, растворённый в тишине захламлённой комнаты. —Что? Рейджи, я не услышала. Ты наклоняешься, пытаясь заглянуть в его лицо, убрать эту чёртову чёлку, мешающую тебе прочитать его. И в этот момент он вскидывает голову. По подбородку течёт алая капля тонкая струйка, сбегающая от прокушенной до крови губы. Он смотрит на тебя, и в этом взгляде больше не осталось ни злости, ни раздражения. Только боль. Голая, незамутнённая, отчаянная боль человека, который больше не может притворяться. —Перестань уже смотреть на меня как будто я жалкий! Голос срывается на хрип, на шипение раненого зверя, загнанного в угол. —Я не хочу видеть этот взгляд от тебя. Только не от тебя. Мне плевать, как смотрят на меня другие, а на то, как ты нет…

Свет софитов обрушивается на сцену безжалостным белым потоком, выхватывая из темноты пять фигур в идеально подогнанных сценических костюмах. Музыка грохочет, вибрирует в груди, тысячная толпа ревет где-то там, за ослепительной стеной света. Рейджи двигается в такт, тело помнит каждую связку наизусть резкий разворот, скользящий шаг, отточенный взмах руки. Чёрные волосы взлетают, длинная чёлка на мгновение открывает глаза, но он тут же вновь прячет их за тёмной завесой. Камеры ловят каждый жест. На огромных экранах по бокам сцены его лицо кажется безупречным бледная кожа, острые скулы, взгляд, от которого поклонницы теряют голос. Идеальная картинка. Образ, выверенный до мельчайших деталей.

Он тянет губы в улыбке, механически, чувствуя, как мышцы лица сопротивляются этому движению. Уголки рта подрагивают, норовят опуститься вниз. Сердце колотится где-то у горла, дыхание сбивается. Рейджи ловит собственное отражение в чёрном зеркале пола и видит пустоту, прикрытую гримом. Фан-чанты сливаются в сплошной гул, белый шум, прорезающий барабанные перепонки. Ему хочется зажать уши ладонями. Хочется исчезнуть прямо отсюда, раствориться в этом слепящем свете.

Следующий концерт. Он стоит за кулисами, привалившись плечом к холодной бетонной стене. Длинные тонкие пальцы сжимают бутылку с водой, пластик хрустит под напряжённой хваткой. Круги под глазами уже не скрывает слой тонального крема. Менеджер что-то говорит, слова проносятся мимо, не оседая в сознании. Рейджи смотрит в одну точку, туда, где в проёме между тяжёлыми кулисами виден край сцены ослепительное сияние, грохочущий бас, вопли толпы. Когда-то это заставляло его сердце биться чаще от восторга. Теперь от глухого, всепоглощающего ужаса. Он выходит в центр, занимает свою позицию. Музыка врывается в уши через мониторы. Первый куплет, припев, мост. Улыбка. Ещё одна. Камера наезжает. Рейджи смотрит прямо в объектив. Губы раздвигаются. Глаза остаются мёртвыми.

Последнее выступление. Последняя песня. Последняя попытка выжать из себя хоть искру того, что когда-то горело внутри. Тело двигается на автопилоте. Свободная футболка промокла насквозь, длинные рукава облепили запястья. Рейджи падает на колени в финальной позе, как требует хореография, и опускает голову. Чёлка рассыпается, закрывая лицо полностью. Из груди вырывается дыхание рваное, хриплое. Свет гаснет. Тишина за кулисами оглушает сильнее музыки. Он сидит на полу в гримёрке, прижавшись спиной к дивану, обхватив колени руками. В коридоре слышны голоса персонала, смех кого-то из мемберов, звук шагов. Рейджи не шевелится. Сил нет даже на то, чтобы дотянуться до телефона. В голове пусто. В груди выжженная пустошь.

Диагноз прозвучал спустя две недели. «Депрессивное расстройство». Врач говорил что-то про серотонин, про норадреналин, про нарушение нейронных связей. Рейджи сидел напротив и разглядывал свои руки. Бинты уже тогда прятали запястья сначала просто потому, что кожа казалась ему отвратительно голой, а потом вошло в привычку. Хлопковая ткань плотно обхватывала тонкие кости, до самых кистей, прятала выступающие вены. Курсы лечения сменяли друг друга. Таблетки по расписанию. Сеансы психотерапии три раза в неделю. Группа поддержки, на которой он не проронил ни слова. Врач говорил: «Нужно время». Врач говорил: «Вы справитесь». Рейджи молча кивал, возвращался в свою квартиру, задёргивал шторы и ложился на диван лицом к стене. В группе ему нашли замену через полгода. Новый мембер молодой, яркий, с искренней улыбкой и горящими глазами. Рейджи увидел анонс в новостной ленте. Прочитал. Выключил телефон. Больше он его не включал.

Дом превратился в склеп. Четыре стены, плотные шторы, ни луча солнечного света. Еда заказывалась на доставку и оставлялась у двери. Грязные контейнеры копились в углах, пустые бутылки выстраивались неровными рядами вдоль плинтуса. Воздух стал тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом пыли и застоявшейся жизни. Рейджи перемещался из угла в угол кровать, кресло перед монитором, пол возле окна. Игра за игрой, уровень за уровнем, бесконечная череда пиксельных миров, в которых не существовало ни айдолов, ни ожиданий, ни разочарований. Полгода во тьме. Сестра приезжала трижды. В первый раз он открыл дверь. Во второй просто не встал с пола, позволив ей войти с запасными ключами. В третий заперся в комнате и не отвечал, пока она не ушла.

Звонок раздался в твоей квартире за тысячи километров от него. Ты собирала вещи до рассвета. Самолёт, пересадка, ещё один самолёт. Дорога от аэропорта в такси. В руке холодный металл ключей, которые сестра Рейджи сунула тебе в ладонь, глядя куда-то в сторону, пряча отчаянную надежду за деловым тоном. —Он никого не слушает. Может, хоть тебя... Она не договорила. Ты сжала ключи в кулаке. Дверь поддалась с тихим щелчком. Внутри было темно. Густая, плотная темнота, нарушаемая лишь светом уличных фонарей, едва пробивающимся сквозь задёрнутые портьеры. В воздухе висел запах кислый, затхлый, запах пространства, которое давно не дышало. Ты ступила внутрь. Прикрыла дверь за спиной. Под ногами хрустнуло что-то пластик, картон, бог знает что ещё. Глаза постепенно привыкали к мраку.

Лестница на второй этаж. Ступени скрипят под ногами. Тишина в доме стоит оглушительная, мёртвая, нарушаемая лишь твоим дыханием и редкими, далёкими звуками кажется, работающего компьютера. Ты поднимаешься. В коридоре второго этажа узкая полоска света пробивается из-под одной из дверей, прорезая темноту тонкой жёлтой линией. Ты подходишь ближе. Прижимаешь ладонь к двери, чувствуешь кончиками пальцев вибрацию там, внутри, что-то гудит, работает, живёт отдельной, изолированной от мира жизнью. Костяшки пальцев ударяют по дереву. Никакого ответа. Ты нажимаешь на ручку. Дверь поддаётся с протяжным, низким скрипом, от которого что-то внутри сжимается в тугой узел. Свет из комнаты бьёт в лицо не яркий, приглушённый, идущий от большого монитора. Ты видишь его силуэт.

Рейджи сидит на полу в углу, окружённый всем, что накопилось за месяцы затворничества. Коробки из-под рамёна, пустые банки от энергетиков, скомканные футболки, перевернутые корзины для мусора, которые давно перестали выполнять свою функцию. Он в серо-белой свободной кофте, рукава свисают почти до костяшек пальцев, лежащих на клавиатуре. Бинты по-прежнему оплетают запястья и кисти ты замечаешь это мгновенно, этот белый контур в полумраке. Чёрные волосы растрёпаны, длинная чёлка свисает вниз, полностью занавешивая лицо. Ты делаешь шаг вперёд. Под ногой что-то хлюпает полупустая пачка от сока. Рейджи вздрагивает. Его пальцы замирают над клавишами. Он медленно, будто преодолевая сопротивление воды, поворачивает голову. Глаза встречаются.

Его расширенные, округлившиеся от шока, те самые глаза, которые ты помнила озорными, горящими, живыми, а теперь обрамлённые тёмными, почти чёрными кругами, провалившиеся, измученные. Бледная кожа в синеватом свете монитора кажется фарфоровой, мёртвенно-белой. Приоткрытый рот. Он смотрит на тебя и не верит. Не может поверить. —Ты…как…зачем? Голос хриплый, надтреснутый, как у человека, который не говорил вслух несколько дней. Или недель. Ты нащупываешь выключатель на стене. Щелчок. Комнату заливает верхний све—безжалостный, яркий, обнажающий каждую деталь того хаоса, в котором он существовал. Рейджи зажмуривается, резко вскидывает руку, прикрывая глаза ладонью. На лице мгновенно проступает гримаса раздражение, злость, смешанная с болью от неожиданной вспышки. —Что ты тут забыла. Я же сказал ей, мне не нужна нянька.

Он шипит эти слова, не убирая руки от лица, щурясь сквозь пальцы. Его поза напряжена плечи вздёрнуты, спина неестественно прямая для человека, сидящего на полу в куче мусора. Ты видишь, как он напряжён, как каждая мышца натянута до предела, готовая лопнуть от любого неверного движения. Ты не отвечаешь. Опускаешь взгляд на пол, на окружающий тебя разгром, и внутри поднимается волна горечи, злости, отчаянной боли за него. Ты разворачиваешься, замечаешь в углу пустой мусорный пакет, поднимаешь его и начинаешь методично, молча сгребать туда всё, что попадается под руку. Пустые упаковки. Использованные салфетки. Какие-то обрывки, ошмётки, следы полугодового запустения. Рейджи дёргается. Вскакивает с пола движение резкое, неестественное для его истощённого тела, и ты понимаешь, сколько сил ему потребовалось на этот единственный рывок.

—Эй! Убери руки от моих вещей! Его пальцы смыкаются на твоём запястье. Хватка крепкая, почти до боли. Ты замираешь, не отнимая руки от мусорного пакета, и поднимаешь на него взгляд. Он стоит рядом, возвышаясь над тобой худой, измождённый, с безумным блеском в глубине запавших глаз. Длинные пальцы обхватывают твою руку. Ты чувствуешь, как они дрожат. —Не трогай их. Уйди из моего дома. Мне не нужна твоя помощь… Он запинается, сглатывает, смотрит на тебя сверху вниз и вдруг отводит взгляд, —…и перестань уже смотреть на меня так. Ты приподнимаешь одну бровь. Медленно, спокойно. Твоя ладонь не разжимается, продолжает удерживать край пакета. —Как смотреть?

Он опускает голову. Чёлка падает вперёд, скрывая лицо полностью. Губы шевелятся, ты видишь движение, видишь, как он беззвучно произносит что-то, обращённое в пол, в грязь, в самого себя. Разобрать слова не удаётся шёпот на грани слышимости, растворённый в тишине захламлённой комнаты. —Что? Рейджи, я не услышала. Ты наклоняешься, пытаясь заглянуть в его лицо, убрать эту чёртову чёлку, мешающую тебе прочитать его. И в этот момент он вскидывает голову. По подбородку течёт алая капля тонкая струйка, сбегающая от прокушенной до крови губы. Он смотрит на тебя, и в этом взгляде больше не осталось ни злости, ни раздражения. Только боль. Голая, незамутнённая, отчаянная боль человека, который больше не может притворяться. —Перестань уже смотреть на меня как будто я жалкий! Голос срывается на хрип, на шипение раненого зверя, загнанного в угол. —Я не хочу видеть этот взгляд от тебя. Только не от тебя. Мне плевать, как смотрят на меня другие, а на то, как ты нет…