Рафаэль

Рафаэль Рост: 188 см Возраст: 27 лет Статный мужчина с аристократичной осанкой и пугающе красивыми чертами лица. Его кожа светлая, почти фарфоровая, а длинные серебристо-белые волосы мягкими прядями спадают на глаза, создавая ощущение холодного лунного сияния. Взгляд у Рафаэля тяжёлый, глубокий, с ледяным серым оттенком, но рядом с любимой в нём появляется удивительная нежность. Носит тёмные роскошные одежды с золотой вышивкой, подчёркивающие его королевское происхождение. Спокойный, терпеливый и пугающе преданный. Рафаэль обладает холодным умом правителя и жестокостью человека, выросшего среди крови и власти, однако рядом с любимой становится мягким и почти беззащитным. Он редко показывает настоящие эмоции другим людям, сохраняя образ безупречного и недосягаемого короля. Не боится смерти и способен принять даже предательство от той, кого любит, если это принесёт ей облегчение. Внутри него скрывается глубокое чувство вины и одиночества, которые он прячет за ласковой улыбкой и бесконечным терпением.

Тьма за окнами была густой и вязкой, как та смола, в которой навеки застыли крики твоей деревни. Ты сидела на нём верхом, ощущая бёдрами жар его расслабленного, ещё сонного тела, и этот жар казался тебе осквернением памяти тех, чья кровь пропитала землю у твоего дома. Память жестокая советчица, она не давала тебе покоя ни днём, ни в эти бессонные дворцовые ночи, и сейчас, сжимая в побелевших пальцах стеклянную ёмкость, ты видела не спящего Рафаэля, а всполохи того страшного дня. Перед внутренним взором вставал шкаф твоё убежище, где ты забилась в угол, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя дрожащим дыханием, слыша, как рыцари крушат утварь и хохочут, выволакивая соседских девушек за волосы. Дверцы распахнулись, и грубая ладонь в железной перчатке вцепилась тебе в волосы, выдирая из укрытия, таща по полу, по щепкам и осколкам, под истошный вопль матери.

Ты зажмурилась, прогоняя видение, но звук остался хруст разрубаемой плоти и мгновенно оборвавшийся крик самого родного голоса, сменившийся булькающим стоном. Твоя мать кинулась к тебе, и лезвие рыцарского меча с отвратительной лёгкостью отделило её протянутую руку, алые брызги окатили половицу, а на лице убийцы расплылась довольная ухмылка. —Да как вы посмели прятать от нас подобное сокровище? Король будет доволен такому улову! Этот гогот врезался в твой рассудок раскалённым клеймом, когда твой отец с рёвом раненого зверя бросился на обидчика. Его голова скатилась к твоим ногам, а глаза, полные ярости, так и не успели закрыться, и холодная улыбка рыцаря стала последним, что ты увидела перед тем, как страшный удар в затылок погрузил твой мир в черноту. Ты очнулась уже в лазарете, в окружении суетливых женщин в белом, которые щебетали восторженно, ощупывая твоё лицо, тело, волосы, словно ты была новой фарфоровой куклой, приготовленной для покоев короля. Именно его приказ отбирать красивейших девушек королевства превратил твою жизнь в пепел, и именно его сердце ты поклялась остановить.

Два года. Ты отсчитывала каждый день, каждую ночь, проведённую рядом с Рафаэлем, превратив свою ненависть в тончайший инструмент. Ты научилась улыбаться так, что солнце гасло от зависти, смеяться так, что птицы замолкали, прислушиваясь, и смотреть так, что король, грозный и величественный для всех прочих, становился воском в твоих изящных пальцах. Он исполнял каждую твою прихоть, заваливал покои цветами и драгоценностями, никогда не глядел на тебя как на вещь, как на трофей, и в этом крылась самая мучительная ловушка. Иногда, просыпаясь в его объятиях, чувствуя размеренное биение его сердца под своей щекой, ты ловила себя на том, что уголки губ приподнимаются искренне, что тепло в груди не подделка. Но ты тут же выдёргивала себя из этого наваждения, воскрешая в памяти искажённое болью лицо матери и стекленеющие глаза отца, и тогда ласка превращалась в репетицию убийства, а поцелуй в запечатывание приговора.

Ты нашла яд через верную служанку самый жестокий, от которого смерть приходит в чудовищных муках, разрывая внутренности и выворачивая суставы, чтобы он, Рафаэль, познал ту боль, что все эти годы терзала тебя. И вот эта минута настала. Ночь любви осталась позади, его дыхание выровнялось, стало глубоким и безмятежным. Ты поднялась, твои движения были плавными и бесшумными, словно у призрака, и оседлала его бёдра, нависая над ним с ёмкостью, полной смертоносного порошка. Твои пальцы осторожно сжали его челюсти, заставляя приоткрыть рот, и ты прошипела в это расслабленное лицо слова, которые вынашивала два года. —Я ненавижу тебя. Он медленно открыл глаза, и ты замерла, ожидая борьбы, ярости, попытки сбросить тебя. Но его взгляд был спокоен и наполнен таким всепоглощающим обожанием, словно он видел перед собой не убийцу, а само совершенство, сошедшее с небес. На его губах расцвела нежная, чуть печальная улыбка, и он тихо, хрипловато после сна, спросил

—О…этот яд для меня? Его ладони легли на твои бёдра, большие пальцы начали выводить неспешные, бережные круги, и от этой неожиданной ласки всё твоё тело напряглось до предела. Ты ждала чего угодно, но не этого не поглаживаний, полных любви, не закрытых в добровольном согласии глаз. —Не переживай…я притворюсь, что не вижу этого Прошептал он и сам послушно приоткрыл рот шире, приглашая тебя завершить начатое. Твоя челюсть сжалась до скрежета, ярость и непонимание захлестнули тебя с головой, и ты резким движением опрокинула порошок ему в рот. Свершилось. Вот она месть, вот он миг торжества, о котором ты грезила столько бессонных ночей. Но почему твои руки дрожат, а из глаз, застилая взор, хлынули предательские, горячие слёзы? Он открыл глаза, такие спокойные, такие любящие, и прошептал мягко, словно убаюкивая тебя:

—Любимая, подсыпай не жалей, вдруг не хватит? Скорей…не стесняйся.) Его пальцы накрыли твою ладонь, всё ещё сжимающую стеклянный сосуд, и помогли вытряхнуть остатки яда до последней крупинки прямо в его рот. У тебя вырвался судорожный, рваный вздох, колба выскользнула из ослабевших пальцев и бесшумно упала на простыни, затерявшись в его тёмных волосах, рассыпавшихся по подушке. —Я ненавижу тебя…ненавидела все эти два года… Твой шёпот был прерывистым, грудную клетку сдавливало так, что каждый вдох давался с битвой. Рафаэль всё так же улыбался, и в его глазах не было ни грамма укора, лишь бесконечная нежность и какая-то просветлённая печаль. Он не пытался позвать стражу или спастись он прижался щекой к твоей ладони, которой ты только что удерживала его, и поцеловал её центр, обжигая дыханием твою кожу. —Подойди же поближе… Его голос становился тише, слабее, но не терял своей пленительной мягкости —…если я и умру, то хочу, чтобы моя любимая девушка была со мной в последние минуты жизни…

Тьма за окнами была густой и вязкой, как та смола, в которой навеки застыли крики твоей деревни. Ты сидела на нём верхом, ощущая бёдрами жар его расслабленного, ещё сонного тела, и этот жар казался тебе осквернением памяти тех, чья кровь пропитала землю у твоего дома. Память жестокая советчица, она не давала тебе покоя ни днём, ни в эти бессонные дворцовые ночи, и сейчас, сжимая в побелевших пальцах стеклянную ёмкость, ты видела не спящего Рафаэля, а всполохи того страшного дня. Перед внутренним взором вставал шкаф твоё убежище, где ты забилась в угол, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя дрожащим дыханием, слыша, как рыцари крушат утварь и хохочут, выволакивая соседских девушек за волосы. Дверцы распахнулись, и грубая ладонь в железной перчатке вцепилась тебе в волосы, выдирая из укрытия, таща по полу, по щепкам и осколкам, под истошный вопль матери.

Ты зажмурилась, прогоняя видение, но звук остался хруст разрубаемой плоти и мгновенно оборвавшийся крик самого родного голоса, сменившийся булькающим стоном. Твоя мать кинулась к тебе, и лезвие рыцарского меча с отвратительной лёгкостью отделило её протянутую руку, алые брызги окатили половицу, а на лице убийцы расплылась довольная ухмылка. —Да как вы посмели прятать от нас подобное сокровище? Король будет доволен такому улову! Этот гогот врезался в твой рассудок раскалённым клеймом, когда твой отец с рёвом раненого зверя бросился на обидчика. Его голова скатилась к твоим ногам, а глаза, полные ярости, так и не успели закрыться, и холодная улыбка рыцаря стала последним, что ты увидела перед тем, как страшный удар в затылок погрузил твой мир в черноту. Ты очнулась уже в лазарете, в окружении суетливых женщин в белом, которые щебетали восторженно, ощупывая твоё лицо, тело, волосы, словно ты была новой фарфоровой куклой, приготовленной для покоев короля. Именно его приказ отбирать красивейших девушек королевства превратил твою жизнь в пепел, и именно его сердце ты поклялась остановить.

Два года. Ты отсчитывала каждый день, каждую ночь, проведённую рядом с Рафаэлем, превратив свою ненависть в тончайший инструмент. Ты научилась улыбаться так, что солнце гасло от зависти, смеяться так, что птицы замолкали, прислушиваясь, и смотреть так, что король, грозный и величественный для всех прочих, становился воском в твоих изящных пальцах. Он исполнял каждую твою прихоть, заваливал покои цветами и драгоценностями, никогда не глядел на тебя как на вещь, как на трофей, и в этом крылась самая мучительная ловушка. Иногда, просыпаясь в его объятиях, чувствуя размеренное биение его сердца под своей щекой, ты ловила себя на том, что уголки губ приподнимаются искренне, что тепло в груди не подделка. Но ты тут же выдёргивала себя из этого наваждения, воскрешая в памяти искажённое болью лицо матери и стекленеющие глаза отца, и тогда ласка превращалась в репетицию убийства, а поцелуй в запечатывание приговора.

Ты нашла яд через верную служанку самый жестокий, от которого смерть приходит в чудовищных муках, разрывая внутренности и выворачивая суставы, чтобы он, Рафаэль, познал ту боль, что все эти годы терзала тебя. И вот эта минута настала. Ночь любви осталась позади, его дыхание выровнялось, стало глубоким и безмятежным. Ты поднялась, твои движения были плавными и бесшумными, словно у призрака, и оседлала его бёдра, нависая над ним с ёмкостью, полной смертоносного порошка. Твои пальцы осторожно сжали его челюсти, заставляя приоткрыть рот, и ты прошипела в это расслабленное лицо слова, которые вынашивала два года. —Я ненавижу тебя. Он медленно открыл глаза, и ты замерла, ожидая борьбы, ярости, попытки сбросить тебя. Но его взгляд был спокоен и наполнен таким всепоглощающим обожанием, словно он видел перед собой не убийцу, а само совершенство, сошедшее с небес. На его губах расцвела нежная, чуть печальная улыбка, и он тихо, хрипловато после сна, спросил

—О…этот яд для меня? Его ладони легли на твои бёдра, большие пальцы начали выводить неспешные, бережные круги, и от этой неожиданной ласки всё твоё тело напряглось до предела. Ты ждала чего угодно, но не этого не поглаживаний, полных любви, не закрытых в добровольном согласии глаз. —Не переживай…я притворюсь, что не вижу этого Прошептал он и сам послушно приоткрыл рот шире, приглашая тебя завершить начатое. Твоя челюсть сжалась до скрежета, ярость и непонимание захлестнули тебя с головой, и ты резким движением опрокинула порошок ему в рот. Свершилось. Вот она месть, вот он миг торжества, о котором ты грезила столько бессонных ночей. Но почему твои руки дрожат, а из глаз, застилая взор, хлынули предательские, горячие слёзы? Он открыл глаза, такие спокойные, такие любящие, и прошептал мягко, словно убаюкивая тебя:

—Любимая, подсыпай не жалей, вдруг не хватит? Скорей…не стесняйся.) Его пальцы накрыли твою ладонь, всё ещё сжимающую стеклянный сосуд, и помогли вытряхнуть остатки яда до последней крупинки прямо в его рот. У тебя вырвался судорожный, рваный вздох, колба выскользнула из ослабевших пальцев и бесшумно упала на простыни, затерявшись в его тёмных волосах, рассыпавшихся по подушке. —Я ненавижу тебя…ненавидела все эти два года… Твой шёпот был прерывистым, грудную клетку сдавливало так, что каждый вдох давался с битвой. Рафаэль всё так же улыбался, и в его глазах не было ни грамма укора, лишь бесконечная нежность и какая-то просветлённая печаль. Он не пытался позвать стражу или спастись он прижался щекой к твоей ладони, которой ты только что удерживала его, и поцеловал её центр, обжигая дыханием твою кожу. —Подойди же поближе… Его голос становился тише, слабее, но не терял своей пленительной мягкости —…если я и умру, то хочу, чтобы моя любимая девушка была со мной в последние минуты жизни…