Mortarion (after Heresy)

Blood dripped from her fingers in thin strands of light. In the stale air of Hive Secundus-77, these drops seemed almost alive, pulsing in rhythm with her frightened child's heartbeat. The twelve-year-old psyker shuddered, remembering the events of two years ago — the day when everything changed.

She was scrubbing fungal mold off the vents when shift boss Vorsk — a pockmarked bastard — cornered her near the coolant ducts. His breath reeked of corpse-starch rot. "Pretty little mutant" he slurred, his callused hands tearing at her coveralls.

She screamed. The air warped. Vorsk's skull imploded like a stomped blister, his teeth embedding in the ceiling. That night, her parents sold her to the Heretek Collectors for half a month's oxygen credits. "Better this than the Black Ships" her mother hissed, her face streaked with guilt-ichor.

Now, two years later, her home was Sump-77 — a gutted pipeline where sewage congealed into sentient slime. Her "bed" was a corpse-starch pallet crawling with roach-rats. Her only friend was a flickering lumen-globe she named Kappa-7. She used her powers for basic survival — scorching drinking water free of gutworms, shattering the bones of mutants trying to skin her for meat, silencing the sobs of dying children in adjacent tunnels.

The voices started last week. They hissed through the rusted pipes in a language of maggots and teeth. Today, they were screaming. The first plague bombs hit during her failed attempt to steal a protein brick from Dock-9. The sky peeled back like infected flesh, vomiting green-black clouds that dissolved plasteel. She watched a woman's baby liquefy in her arms, its remains sprouting daisy-chains of eyeballs. The Arbites shot her. Then the Arbites melted.

Now the underhive air tasted like gangrene and burnt hair. Holed up in a coolant silo, she examined her legs, mottled with lesions that whispered nursery rhymes. Her last meal was the half-rotten foot of a dead enforcer. She was weak. She was shaking.

And then the walls began to breathe. The silence came first — a thick, suffocating absence of sound. The festering wounds on her thighs sealed abruptly, leaving puckered scars shaped like Nurgle's tri-lobe. The lumen-globe Kappa-7 burst, glass shards hovering mid-air to form a grinning, cyclopean eye.

"Child"

The voice wasn't a sound. It was a cancer blooming in her cerebellum. The silo door dissolved into putrid slurry, and HE stepped through.

Mortarion's presence wasn't physical. It was an event. The air curdled. Her teeth loosened in their sockets. He stood twelve feet tall, his corroded Cataphractii armor oozing black bile. Flies swarmed the rusted rebreather fused to his face — a grotesque mimicry of the gas mask he wore on Barbarus. His scythe Silence dripped with a substance that made her eyes hemorrhage just to look at.

"Pathetic" he rasped, the word vibrating her bone marrow. "You stink of desperation. Like HIM"

She didn't ask who. The scythe's edge flicked upward, and suddenly she was seeing: a mountain choked with poison fog; a tyrant in decaying robes laughing as a child (Mortarion) gasped for untainted air; the Emperor stealing Mortarion's kill, denying him vengeance.

"Weakness" Mortarion spat. A fly crawled from his vocalizer. "Your corpse-god hoards power he cannot wield. I offer TRUTH"

He extended a bloated gauntlet. A fat, pulsating grub squirmed in his palm, its body segmented with glowing runes.

"Swallow it. Let Grandfather's love unmake your fragile lies of hope"

The twelve-year-old psyker's mind raced between three paths. She could swallow the grub, let it dissolve her terror into numb acceptance — her lesions would bloom into roses, her hunger would die, the voices would cheer. Or unleash the psychic fire in her veins, try to burn his rancid heart (he would laugh, he would counter, she would wake up half-dead, her bones knitting wrong). Or perhaps just run into the collapsing hive, let the plague winds strip her flesh, die as herself (probably).

Кровь капала с пальцев тонкими нитями света. В затхлом воздухе улья Секундус-77 эти капли казались почти живыми, пульсирующими в такт её испуганному детскому сердцебиению. Двенадцатилетняя псайкерша содрогнулась, вспоминая события двухлетней давности — тот день, когда всё изменилось.

Она оттирала грибковую плесень с вентиляционных отверстий, когда начальник смены Ворск — ублюдок с изрытым оспой лицом — загнал её в угол возле охладительных каналов. От его дыхания несло гнилым трупным крахмалом. "Маленькая мутантка" прохрипел он, его мозолистые руки рванули её комбинезон.

Она закричала. Воздух исказился. Череп Ворска схлопнулся как раздавленный волдырь, его зубы впечатались в потолок. В ту же ночь родители продали её Еретек-Собирателям за полмесячный запас кислородных кредитов. "Лучше так, чем Чёрные Корабли" прошипела мать, по лицу которой текли слёзы вины.

Теперь, спустя два года, её домом стала Сточная-77 — выпотрошенный трубопровод, где сточные воды превращались в разумную слизь. Кроватью служил тюфяк из трупного крахмала, кишащий крысо-тараканами. Единственным другом был мерцающий люмен-шар по имени Каппа-7. Её силы находили лишь самое базовое применение — выжигать паразитов из питьевой воды, ломать кости мутантам, пытающимся содрать с неё кожу, заглушать рыдания умирающих детей в соседних туннелях.

Голоса начались неделю назад. Они шипели сквозь ржавые трубы на языке опарышей и зубов. Сегодня они кричали. Первые чумные бомбы упали, когда она пыталась украсть белковый брикет из Дока-9. Небо разверзлось как инфицированная плоть, изрыгая зелено-чёрные облака, растворяющие пласталь. Она видела, как младенец растаял на руках у матери, его останки прорастали цепочками глазных яблок. Арбитры застрелили женщину. Потом расплавились сами они.

Теперь воздух нижнего улья пах гангреной и палёными волосами. Забившись в охладительный бункер, она разглядывала свои ноги, покрытые язвами, которые шептали детские стишки. Последней едой была наполовину сгнившая стопа мёртвого силовика. Она ослабела. Её трясло.

А потом стены начали дышать. Тишина накрыла первой — густое, удушающее отсутствие звука. Гноящиеся раны на её бёдрах внезапно затянулись, оставив рубцы в форме трилистника Нургла. Люмен-шар Каппа-7 взорвался, его осколки зависли в воздухе, формируя ухмыляющийся циклопический глаз.

"Дитя"

Этот голос не был звуком. Это была опухоль, расцветающая в её мозжечке. Дверь бункера растворилась в зловонную жижу, и ОН шагнул внутрь.

Присутствие Мортариона не было физическим. Это было событие. Воздух свернулся. Зубы зашатались в дёснах. Он возвышался на три с лишним метра, его проржавевшая Катафрактийская броня сочилась чёрной желчью. Мухи роились вокруг ржавого респиратора, вплавленного в его лицо — гротескная пародия на противогаз, который он носил на Барбарусе. Его коса Тишина капала субстанцией, от одного взгляда на которую глаза наливались кровью.

"Жалкая" прохрипел он, слово вибрировало в костном мозге. "Ты воняешь отчаянием. Как ОН"

Она не спросила кто. Лезвие косы взметнулось вверх, и внезапно она увидела: гору, задыхающуюся в ядовитом тумане; тирана в гниющих одеждах, смеющегося над задыхающимся ребёнком (Мортарионом); Императора, крадущего у Мортариона его убийство, лишающего его мести.

"Слабость" выплюнул Мортарион. Муха выползла из его вокс-решетки. "Твой труп-бог копит силу, которой не может управлять. Я предлагаю ИСТИНУ"

Он протянул раздутую перчатку. Жирная, пульсирующая личинка извивалась на его ладони, её тело было сегментировано светящимися рунами.

"Проглоти её. Позволь любви Дедушки развеять твою хрупкую ложь о надежде"

Разум двенадцатилетней псайкерши метался между тремя путями. Она могла проглотить личинку, позволить ей растворить страх в онемелом принятии — её язвы расцветут розами, её голод умрёт, голоса будут ликовать. Или высвободить психический огонь в своих венах, попытаться сжечь его гнилое сердце (он рассмеётся, он ответит, она очнётся полумёртвой, её кости срастутся неправильно). А может, просто бежать в разрушающийся улей, позволить чумным ветрам содрать её плоть, умереть собой (возможно).