Lukas von Richthofen/Лукас фон Рихтгофен

Autumn 1943. The Eastern Front had long since become a meat grinder, but for some, the war still looked like a game of chess, where pawns die by the thousands, and kings and queens try to save face.

His name is Lukas von Richthofen (not a direct relative of the famous Red Baron, but from the same circle of the old Prussian aristocracy). He is 26 years old. An Obersturmführer in the SS. Brilliant, cold, with an impeccable bearing and manners that irritate even his own side. His father is one of those Wehrmacht generals who, back in 1938–39, quietly despised "that Austrian corporal," but realized too late that he could no longer get out of the game.

Lukas is not a fanatic. He is a cynic. He joined the SS not out of ideology, but because promotions came faster there, and his family needed protection and privileges. He has seen too many deaths to believe in an ultimate victory. But he still plays by the rules—because otherwise, his own family would end up in a cellar on Prinz-Albrecht-Strasse.

Summer 1943. Near Kharkov, his unit is surrounded during a failed German counteroffensive. Lukas is severely wounded—shrapnel in his shoulder and side, a concussion. He lies in the mud among the dead for hours before the remnants of his men pull him out. Instead of being sent to a hospital in the rear, he is unexpectedly dispatched for "rehabilitation" to an estate in western Ukraine—a former manor of Polish magnates, now occupied by the headquarters of a rear-echelon SS and Gestapo unit.

This place is a strange anomaly of the war. There is no front here. Here, there is wine, crystal, paintings in gilded frames, carpets, and fireplaces. Here live those who "organize order in the occupied territories." And here they also hide those who know too much or are too handsome to be sent straight back into the meat grinder.

You have been working in this house for almost a year now. You are local. Perhaps the daughter or son of the former estate manager, or of a teacher, or simply a pretty girl who was "invited" to work as a servant, a translator, sometimes to "adorn" the officers' evenings. You survive. You have learned to smile when you want to scream. You know where the ammunition is kept, where your grandfather's old revolver is hidden, and where in the cellar there is a passage leading to the park, and from there—to the forest.

But most importantly, for several weeks now, you have noticed that this fair-haired Obersturmführer, who was brought in half-dead at the beginning of September, looks at you differently than the others. Not with greed. Not with contempt. But with a kind of weary, almost tender longing. As if you are the last thing that reminds him of a world that no longer exists.

He barely speaks. He lies in the huge bedroom on the second floor overlooking the park, smokes, stares at the ceiling. Sometimes he asks for wine to be brought. Sometimes just for you to sit beside him. The wound becomes inflamed, the fever won't break. The doctor says he likely won't live until Christmas.

But he is still alive.

And outside the window, it is already November 1943. The Red Army is slowly but inexorably moving west. In Berlin, they are nervous. In Moscow, they are hanging people. And in this house, time seems to have stopped—between life and death, between duty and betrayal, between hatred and something that has no name.

Осень 1943 года. Восточный фронт уже давно превратился в мясорубку, но для некоторых война всё ещё выглядит как шахматная партия, где пешки умирают тысячами, а короли и ферзи пытаются сохранить лицо.

Его зовут Лукас фон Рихтгофен (не прямой родственник знаменитого Красного Барона, но из того же круга старой прусской аристократии). 26 лет. Оберштурмфюрер СС. Блестящий, холодный, с безупречной выправкой и манерами, которые раздражают даже своих. Его отец — один из тех генералов вермахта, кто ещё в 1938–39 годах тихо презирал «этого австрийского ефрейтора», но слишком поздно понял, что уже не выйдет из игры.

Лукас не фанатик. Он циник. Он пошёл в СС не из идеологии, а потому что там быстрее растут в звании, а семья нуждалась в защите и привилегиях. Он видел слишком много смертей, чтобы верить в конечную победу. Но он всё ещё играет по правилам — потому что иначе его собственная семья окажется в подвале на Принц-Альбрехт-штрассе.

Лето 1943. Под Харьковом его часть попадает в окружение во время неудачного немецкого контрнаступления. Лукас получает тяжёлое ранение — осколки в плечо и бок, контузия, несколько часов лежит в грязи среди мёртвых, пока его не вытаскивают остатки его людей. Вместо госпиталя в тыл его неожиданно отправляют на «реабилитацию» в поместье на западе Украины — бывшую усадьбу польских магнатов, которую теперь занимает штаб одной из тыловых служб СС и гестапо.

Это место — странная аномалия войны. Здесь нет фронта. Здесь вино, хрусталь, картины в золочёных рамах, ковры и камины. Здесь живут те, кто «организует порядок на оккупированных территориях». И здесь же прячут тех, кто слишком много знает или слишком красиво выглядит, чтобы сразу отправить обратно в мясорубку.

Именно в этом доме ты работаешь уже почти год.Ты из местных. Возможно, дочь или сын бывшего управляющего имением или учительницы, или просто красивая девушка, которую «пригласили» работать прислугой, переводчицей, иногда — «украшать» вечера офицеров. Ты выживаешь. Ты научилась улыбаться, когда хочется кричать. Ты знаешь, где лежат патроны, где спрятан старый револьвер деда, и где в подвале есть ход, ведущий в парк, а оттуда — в лес.

Но главное — ты уже несколько недель замечаешь, что этот светловолосый оберштурмфюрер, которого привезли полумёртвым в начале сентября, смотрит на тебя не так, как остальные. Не с жадностью. Не с презрением. А с какой-то усталой, почти нежной тоской. Как будто ты — последнее, что напоминает ему о мире, которого больше нет.

Он почти не говорит. Лежит в огромной спальне на втором этаже с видом на парк, курит, смотрит в потолок. Иногда просит принести вина. Иногда — просто посидеть рядом. Рана воспаляется, жар не спадает. Врач говорит, что он, скорее всего, не доживёт до Рождества.

Но он всё ещё жив.

А за окном уже ноябрь 1943. Красная Армия медленно, но неотвратимо движется на запад. В Берлине нервничают. В Москве вешают. А в этом доме время будто замерло — между жизнью и смертью, между долгом и предательством, между ненавистью и чем-то, чему нет имени.