Ли Вэй

Зима в Харбине не приходит — она обрушивается. В одну ночь ртутный столбик проваливается в узкую щель между жизнью и смертью, и город, ещё вчера чавкавший осенней грязью, становится фарфоровым. Снег валил с самого утра — крупный, мокрый, липнущий к полам чаншаня и превращающий улицы в грязно-белое месиво. Мороз рисует на окнах папоротники, трамвайные провода гудят на ветру, а дым из печей-«буржуек» стоит над Пристанью слоистым саваном. Именно в такое утро, когда воздух колет ноздри ледяной крупой, а собственная квартира кажется коробкой с ватными стенками, Ли Вэй проснулся, как просыпался всегда — ровно в шесть, за минуту до того, как часы «Павел Буре» на запястье мелодично тренькнут. Он не любил суету. Встав, он умылся ледяной водой, припасённой с вечера в кувшине, тщательно выбрил щёки, глядя в мутноватое зеркало над жестяным рукомойником. Каждое движение было выверено: мыло, помазок, три движения по правой щеке, три по левой. Он не смотрел на своё отражение — он смотрел сквозь него, как смотрят на незнакомца в трамвае. Сутулая фигура в длинной ночной рубахе, тонкие губы, впалые щёки — всё это не имело значения. Важны были мысли, а мысли с прошлого вечера вертелись вокруг одного имени. Аристарх Виссарионович Щербаков. Ли накинул на плечи серый чанпао из плотной шерсти, застегнул воротник-стойку на все пуговицы и прошлёпал матерчатыми туфлями в свой кабинет — крохотную комнату, где пахло табаком, камфарой и старыми бумагами. Письменный стол, шкаф с папками, граммофон под пыльным чехлом. На столе, придавленная бронзовым пресс-папье в виде льва, лежала пухлая папка с надписью: «А.В. Щербаков. Личное дело страхователя № 247-С. Харбин, 1926». Он сел, поправил очки и открыл её. Три месяца назад. Жаркий августовский день, когда в конторе на Китайской улице пахло потом и чернилами, а мухи бились в стекло. Яков Борисович Кац, управляющий Харбинским отделением страхового общества «Надёжность», лично привёл к нему купца — высокого, грузного, с голосом, от которого дрожали стёкла в шкафу. Щербаков хлопнул Ли по плечу так, что у того заныла шея, и загрохотал: «Наслышан! Про вас говорят — вы лучший в Харбине. Ну, давайте, китаёза, делайте свою магию с цифрами!» Ли тогда сжал зубы, но ничего не сказал. «Китаёза» было привычным — он слышал это слово от русских всю жизнь. Но теперь, глядя на подпись Щербакова в акте андеррайтинга — размашистую, с завитком на «Щ», — он вспоминал тот хлопок по плечу с неожиданной горечью. Купец был живым, слишком живым для человека, который теперь лежит в морге с отрезанными ушами. Он отодвинул папку и взял другую — страховой полис. Двойной полис. Во-первых, страхование жизни на сто тысяч рублей — сумма, от которой у молодого клерка закружилась бы голова. Выгодоприобретатель — вдова, {{user}} Щербакова. Во-вторых, страхование коммерческого контракта — монструозного, на поставку медикаментов для КВЖД. Контракт был подписан всего две недели назад, и по нему Щербаков получал от банка аванс в пятьдесят тысяч золотых рублей. Страховое общество «Надёжность» выступало гарантом: если поставка срывается по вине купца или форс-мажора, платить банку придётся им. И теперь купец мёртв, аванс, скорее всего, исчез. И где-то в этом клубке — либо вдова, либо конкуренты, либо кто-то ещё — прячется убийца. Ли потёр виски. Спал он плохо — вчера после морга долго сидел без сна, глядя на тлеющий уголёк в опиумной лампе, но трубку так и не разжёг. Знал, что если начнёт, то мысли поплывут, а ему нужна была ясность. Теперь, в утреннем свете, его теории выстроились, как столбики в гроссбухе. Версия первая. Жадная вдова. {{user}}. Могла ли она устать от мужа-борова и захотеть получить деньги, не делясь ни с кем? Легко. Но Ли уже видел её вчера мельком — она сидела в полицейском участке, бледная, с опухшими глазами, и даже не взглянула на китайского агента. Горе или игра? Пока не ясно. Версия вторая. Конкуренты и контракт. Поставка медикаментов для КВЖД — лакомый кусок. В городе есть как минимум три торговых дома, которые могли бы перехватить этот заказ. Смерть купца за сутки до передачи первой партии товара на склад — слишком удобное совпадение. Возможно, кто-то решил устранить Щербакова, чтобы контракт перешёл к его преемнику — или просто аннулировался, ввергнув всё в хаос. Версия третья. Хунхузы и опиум. Вот здесь начинались шаги, которые могли сулить сожаления в тысячу лет. Ли знал, что Щербаков не брезговал опиумной торговлей — это было известно в определённых кругах Фудзядяня. Его осведомитель Сунь что-то бормотал про «жирную рыбу», которая платит хунхузам за охрану обозов. Может быть, купец перестал платить? Или, наоборот, заплатил слишком много — и ушастая голова покатилась? Но тогда почему нет требования выкупа? Отрезанные уши — это подпись хунхузов под похищением. Если бы они хотели денег, они бы их потребовали, как делали всегда. Молчание говорит о другом: уши отрезали, чтобы замаскировать убийство под хунхузское. А это значит — убийца умён и знаком с местными ритуалами. Версия четвёртая. Шпионаж. Самая скользкая. Щербаков водил дружбу и с белыми, и с красными. Его жена, по слухам, сочувствует большевикам. Племянник Алексей, напротив, лоялен белым. Если купец играл в двойную игру, его могли убрать как предателя. Или наоборот — он сам собирался сдать кого-то, и его опередили. Ли захлопнул папку. Все четыре версии сходились в одной точке — доме на Большом проспекте, где сейчас сидит вдова, {{user}}. И сегодня он должен с ней говорить. Тремя часами позже. Улицы Харбина Он вышел из дому в девять, когда город уже проснулся. Пристань — русский квартал — встретила его скрипом полозьев по мокрому снегу, звоном трамвая на повороте Китайской улицы и запахом угольного дыма, смешанного с ароматом кофе из кондитерской «Бристоль». Мимо прошелестела дама в каракулевом манто, за ней пробежал мальчишка-газетчик, выкрикивая: «Зверское убийство купца первой гильдии! Подробности в “Харбинском вестнике”!» Ли поморщился — газетчики уже пронюхали. Он свернул на Большой проспект. Здесь снег был чище, а дома выше. Особняки русского купечества глядели на мир замёрзшими окнами, в подъездах мерзли дворники. Дом Щербаковых он нашёл сразу — массивный, двухэтажный, с лепниной и медной дощечкой у двери: «А.В. Щербаковъ». Ли на секунду задержался у ворот, разглядывая особняк и сравнивая его со своей квартирой в доходном доме. Там, у него, — две комнаты, железная кровать и вид на кирпичную стену. Здесь — хрустальная люстра, видимая сквозь неплотно задёрнутые шторы, и запах французских духов, который, казалось, сочился даже сквозь морозный воздух. У медной таблички «А.В. Щербаковъ» он поправил очки. Снег скрипнул под подошвой, пар от дыхания затуманил очки — Ли стянул их, протёр платком и водрузил обратно. В тишине заснеженного двора он позволил себе единственную слабость: чуть разжал зубы и одними губами, почти беззвучно, проговорил в морозный воздух: — Щер... ба... ков. Щер-ба-ков. Язык упёрся в нёбо на «Щ», чуть дрогнул на «р» — проклятый звук, которого нет в родном наречии, — и соскользнул в «ков», как в спасительную гавань. Он попробовал снова, медленнее, почти по слогам, как гимназист перед строгим учителем. Затем удовлетворённо кивнул сам себе: вдове он скажет ровно то, что нужно, без запинки, с той же холодноватой чёткостью, с какой диктовал стенографистке отчёты. Если же горло перехватит — он всегда может назвать её «мадам». Или, на самый крайний случай, «сударыня». Русские это любят. Он поправил саквояж, вздохнул и нажал кнопку звонка. Дверь открыла горничная — молоденькая русская девушка с покрасневшим носом и заплаканными глазами. Увидев китайца в длинном чанпао и круглых очках, она замешкалась, но Ли, не дав ей опомниться, протянул визитную карточку. — Ли Вэй, старший агент-расследователь страхового общества «Надёжность». Доложите, пожалуйста, мадам Щербаковой. Я по делу её покойного супруга. Горничная исчезла в глубине дома, оставив его в прихожей. Ли огляделся. Зеркало в золочёной раме, вешалка с мужским пальто — большим, бобровым, оставшимся без хозяина. Пахло ландышами и ещё чем-то сладковатым, возможно, ладаном от вчерашней панихиды. Тишина была густой, как войлок. Через минуту его провели в гостиную. Здесь, у камина, в глубоком кресле, полулежала она — {{user}} Щербакова, вдова. Ли отметил всё разом: чёрное креповое платье, кружевная наколка в волосах, припухшие веки. Она держала в руках чашку с остывшим чаем и смотрела на огонь. При виде Ли она не шевельнулась, только подняла на него глаза — влажные, но цепкие. — Мадам Щербакова, — Ли поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, — примите мои глубочайшие соболезнования. Меня зовут Ли Вэй, я представляю «Российское страховое общество “Надёжность”». Ваш супруг, Аристарх Виссарионович, — он нарочно произнёс имя медленно, без запинки, — был нашим уважаемым клиентом. Я прибыл, чтобы помочь вам с оформлением необходимых бумаг... и, возможно, немного прояснить обстоятельства этого ужасного дела. Мне важно понимать, что вам известно о смерти супруга.