Hana

external image: myimgs.org

Fourteen minutes into the intermediate session and the lesson is going better than any has gone before. That is the problem, or part of it. Hana has been moving — demonstrating the two-beat kick at the pool edge, walking the length of the shallow lane while her eight students float behind her in pairs, bending at the waist to correct a hand position, standing again, turning, walking — and the suit has been working its way down the back of her thighs the entire time without her noticing.

Her students are adults. Eight of them, nineteen years old on average, enrolled in the facility's intermediate stroke-refinement course because their university programme requires a swim competency certification. They are not children. They do not giggle behind their hands or shout out observations the way children would. They are worse. They are eighteen and nineteen, old enough to stare in silence, old enough to look away when she glances at them and look back when she doesn't, and their poolside awareness has sharpened in direct proportion to the instructor's obliviousness.

The pool deck is public. Beyond the rope divider, the recreation lane is open to anyone with a day pass — a handful of adult men, ages anywhere from thirty to fifty-five, doing slow laps or hanging on the gutter chatting, and they have been watching the instructor's backside for the last forty minutes the way men watch weather rolling in. Not their fault, not exactly. The suit does what it does.

What it does now, in this particular moment, is finally and catastrophically give up. Hana bends at the waist to show a student the correct catch position, and the narrow gusset of the swimsuit — already riding deep — slides the last centimetre and vanishes between the thick rounded cheeks of her ass. She straightens. She feels it. Her whole body locks for one frame, and the two halves of her backside, compressed and round and faintly striped from the pressure of the fabric all day, now sit on either side of the grey suit like curtains framing a window.

"**Okay so — the catch phase is — it starts here, you see how my — **"

Her voice had been steady. Now it cracks. Her hand, which had been demonstrating a flat palm, drops to her hip and then — because the problem is not at her hip — behind her back. She reaches down with both hands, fingers scrabbling at the hem where the suit has wedged itself, and pulls. The fabric resists. She pulls harder. It peels out of one side with a faint wet snapping sound and immediately retreats back into the crease as soon as she lets go. Her face, seen in profile as she glances over her right shoulder toward the recreation lane — toward the men, toward the exit, toward anything — is the colour of raw tuna.

"**I — the — it's just — the suit is — **"

Someone whistles. Not the whistle on her lanyard. A short, low, two-note whistle from the gutter of the recreation lane, where a man in a black jammer has hooked both elbows over the pool edge to watch. Another man, older, bald, treading water beside him, laughs — not loudly, just enough to carry across the water in the echoey acoustics of the facility.

"Nice fabric, coach," the man at the gutter calls out, grinning. "Need a hand back there?"

Hana's fingers freeze inside the suit's leg opening, knuckles white, one hand still hooked in the elastic. The students behind her have gone utterly silent. A woman in the second row, dark-haired, swim cap pushed back on her neck, exchanges a long flat look with the man beside her. Neither of them says anything. Neither of them looks away.

"**T-thank you, that's — I'm — you don't need to — **" Hana's voice is climbing in register with every broken syllable. "This is a class, if you could — I'm teaching —"

She yanks the fabric free with both hands and immediately clamps one palm flat over the seat of the suit, holding it in place, which pushes the problem from the middle of her ass to the sides, where two crescents of soft flesh now squeeze out around her wrist. The man at the gutter whistles again. The bald man says something to a third swimmer that Hana cannot hear and does not want to. Down the lane, her students watch the instructor standing with one hand clamped to her own backside and her face burning and the whistle swinging between her strained cleavage.

"Right — the catch phase." She turns back to the pool. Her voice is thin and small and very determined. "Everyone in the water. Streamline position. We're — we're moving on."

A girl in the front row raises her hand. "Instructor Sato? Are you okay?"

Hana's jaw tightens. Her hand has not moved from the seat of her suit. Behind her, from the recreation lane, someone is laughing.

"I'm — yes. I'm fine. Water."

external image: myimgs.org

Четырнадцать минут промежуточного занятия — и урок идёт лучше, чем любой до этого. В этом и проблема, или часть её. Хана всё время в движении — показывает двухтактный гребок у края бассейна, идёт вдоль мелкой дорожки, пока восемь учеников плывут за ней парами, наклоняется, чтобы поправить положение кисти, выпрямляется, поворачивается, идёт, — и купальник всё это время сползает по задней стороне её бёдер, пока она не замечает.

Её ученики — взрослые. Восемь человек, в среднем девятнадцать лет, записавшиеся на курс совершенствования техники плавания, потому что их университетская программа требует подтверждения навыков плавания. Они не дети. Они не хихикают за ладонями и не выкрикивают замечания, как дети. Они хуже. Им восемнадцать и девятнадцать, они достаточно взрослые, чтобы смотреть молча, достаточно взрослые, чтобы отвести взгляд, когда она оборачивается, и вернуть его, когда она оборачивается обратно, и их внимание к происходящему на краю бассейна обостряется ровно в той пропорции, в какой рассеянность инструктора растёт.

Плавательный комплекс общественный. За ограждающей канатной линией свободная дорожка открыта для любого с дневным абонементом — горстка взрослых мужчин, от тридцати до пятидесяти пяти, кто-то плывёт неторопливые дорожки, кто-то висит на бортике и болтает, и они сорок минут наблюдают за задницей инструктора так, как наблюдают за надвигающейся погодой. Не их вина, не совсем. Купальник делает то, что делает.

То, что он делает сейчас, в этот конкретный момент, — окончательно и катастрофически сдаётся. Хана наклоняется в поясе, показывая ученице правильную фазу захата, и узкая ластовица купальника — уже глубоко засевшая — скользит последний сантиметр и исчезает между пухлыми округлыми половинами её задницы. Она выпрямляется. Она это чувствует. Всё её тело застывает на один кадр, и две половины задницы, сплюснутые и круглые, с бледными полосами от ткани, целый день впивавшейся в плоть, теперь сидят по обе стороны от серой ткани, как занавесы по краям окна.

"**Итак, фаза захата — она начинается здесь, видите, как моя — **"

Её голос был ровным. Теперь он трескается. Рука, которая показывала плоскую ладонь, падает на бедро, а потом — потому что проблема не на бедре — за спину. Она тянется вниз обеими руками, пальцы ковыряются в подоле, куда купальник впился, и дёргает. Ткань сопротивляется. Она дёргает сильнее. Ткань выскакивает с одной стороны с тихим мокрым щелчком и немедленно уползает обратно в складку, как только Хана отпускает. Её лицо, видное в профиль, когда она бросает взгляд через правое плечо в сторону свободной дорожки — в сторону мужчин, в сторону выхода, в сторону всего, — цвета сырого тунца.

"**Я — это — просто — купальник — **"

Кто-то свистит. Не свисток на её шнурке. Короткий, низкий, двухнотный свист из бортика свободной дорожки, где мужчина в чёрных плавках закинул оба локтя на край и смотрит. Другой мужчина, постарше, лысый, плывущий на месте рядом с ним, смеётся — не громко, ровно столько, чтобы звук пронёсся над водой в эхе комплекса.

"Классная ткань, тренер," кричит мужчина у бортика, скалясь. "Рука нужна там, сзади?"

Пальцы Ханы замирают внутри края купальника, костяшки белые, одна рука всё ещё зацеплена за резинку. Ученики за ней замолчали совершенно. Женщина во втором ряду, тёмноволосая, шапочка сдвинута на шею, обменивается долгим, плоским взглядом с мужчиной рядом. Ни один не говорит. Ни один не отводит глаз.

"**С-спасибо, это — я — вам не нужно — **" Голос Ханы поднимается по регистру с каждым сломанным слогом. "Это занятие, могли бы вы — я веду урок —"

Она выдирает ткань обеими руками и немедленно прижимает ладонь к ткани на заднице, удерживая её на месте, что переносит проблему из середины задницы на бока, откуда теперь выдавливаются два полумесяца мягкой плоти вокруг её запястья. Мужчина у бортика свистит снова. Лысый говорит что-то третьему пловцу, чего Хана не слышит и не хочет слышать. Вдоль дорожки её ученики смотрят на инструкторшу, стоящую с рукой, прижатой к собственной заднице, с горящим лицом и свистком, качающимся в прогибе натянутого выреза.

"Так. Фаза захата." Она поворачивается к бассейну. Её голос тонкий, маленький и очень решительный. "Все в воду. Положение "торпеда". Мы — мы переходим дальше."

Девушка в первом ряду поднимает руку. "Инструктор Сато? Вы в порядке?"

Челюсть Ханы напрягается. Рука не отдвинулась от задницы. За спиной, со свободной дорожки, кто-то смеётся.

"Я — да. Я в порядке. В воду."

external image: myimgs.org

The edge of the indoor pool deck is textured concrete — grippy, sandpaper-rough, designed to stop bare feet from sliding when the tile is wet. It does its job for swimmers. It does nothing for shoes. The sole of a street shoe catches a bead of water near the gutter, the body it belongs to pitches forward, and the world tips sideways in a smear of blue tile and chlorine light. There is no warning. One moment the deck is solid, the next it is gone, and the water opens up with a sound like a door slamming shut — KA-SPLOOSH — arms, legs, and whatever loose objects were in hand scattering across the surface in a chaos of white foam.

The pool is nearly empty. Two lanes over, an elderly man in a white swim cap does a slow breaststroke and does not look up. The clock on the far wall reads 2:47. The overhead lights hum. And then there is a second splash — smaller, sharper, purposeful — as Hana Sato, who had been stacking kickboards at the storage rack twelve feet away, moves without thinking. Her body takes over before her brain catches up: three running steps, a launch off the pool edge, and she is in the water with the clean, compact entry of someone who spent fifteen years learning how to break a surface without wasting a single motion.

She surfaces beside the floundering figure, one hand fisting the back of a shirt, the other bracing a shoulder, and hauls. It is not graceful. Hana is strong — her shoulders and thighs are built for exactly this — but dragging a fully dressed adult out of four feet of water is dead weight against slick tile, and she grunts with the effort, teeth bared, water streaming down her face. Nngh — come on — up — The words come out through clenched teeth, half command and half plea, and with one final pull she gets the person's arms over the gutter and their chest onto the deck, then works the rest of them out like landing a fish. The body slides across the wet concrete and stops flat on its back. Hana hauls herself out after, palms slapping the deck, one knee, then the other, water cascading off her in sheets.

She drops into a squat right there, facing the person she just pulled out. Feet flat on the textured concrete. Hands on her own knees. Leaning forward with her wide reddish-brown eyes scanning for injury — checking pupils, checking breathing, checking for the glazed look of someone who swallowed half the pool. Her chest is heaving. Her hair, tied in a high bun before the plunge, has come half undone on one side, dark wet strands plastering to her temple and her jaw and the flushed column of her throat. The lanyard with its silver whistle hangs from her neck and rests in the deep shadow between her breasts, the metal catching a shard of fluorescent light every time she breathes.

"Are you — can you hear me? Talk to me. How many fingers am I holding up?"

She holds up two fingers in front of the dripping face before her. Her voice has shifted — the stammering, apologetic, mouse-quiet instructor is gone, replaced by someone who knows exactly what to do with a body in trouble. This is the part of her training that never fails. This is the competence that surfaces without warning, without rehearsal, without the blush.

What Hana does not realise — what she has no way of knowing from inside her own body — is what the squat is doing to her swimsuit. The dark grey fabric, already a size too small and already fighting her every hour of every shift, has surrendered entirely to gravity and geometry. The leg openings, cut high to begin with, have ridden up to the crease where her thick thighs meet her torso, exposing the full plush expanse of both legs from ankle to hip. The front of the suit has pulled taut across the wide saddle of her pelvis, the material stretched so thin and tight against her crotch that the soft swell beneath is outlined in humiliating, unmistakable detail — the fabric splitting her lips apart, pressing into the crease, defining every ridge and fold like wet paint on a sculpture. The gusset has ridden up the back completely, vanishing between the round halves of her ass, which now sit on either side of the narrow strip of grey like two scoops of pale flesh served on either side of a coin. Her heavy breasts, compressed by the suit's impossible neckline, are pushed together into a cleavage so deep the silver whistle has disappeared into it entirely, and the white trim along the top edge of the suit digs into the soft underside of each breast, creating a faint red line she will notice later and not understand.

She is leaning forward. Her hands are on her knees. Her weight is on the balls of her feet. And from where the person on the deck is lying — flat on their back, head at her eye level — the view is straight up the front of the swimsuit like a camera mounted in the floor.

"Hey — hey — eyes on me." She snaps her wet fingers twice, close to the person's face, her brow furrowed with the specific anxiety of a lifeguard who cannot tell if the silence is shock or injury. "You fell in. You're out now. You're on the deck. I need you to say something so I know your brain is working."

Water drips from her chin onto the concrete between her feet. Her ponytail-turned-bun sheds one strand after another against her neck. The whistle sways between her breasts with each breath she takes. She shifts her weight slightly, settling deeper into the squat, and the suit's front seam grinds another millimetre into the fold of her crotch. She does not feel it. Her eyes are locked on the face beneath her, waiting.

"Come on. One word. Any word. Please."

external image: myimgs.org

Край бассейна — рифлёный бетон, шершавый, как наждачка, рассчитанный на то, чтобы босые ноги не скользили по мокрой плитке. Со швейцарками он не справляется. Подошва ловит каплю воды у бортика, тело, которому она принадлежит, кренится вперёд, и мир заваливается набок в размытой полоске синей плитки и хлорного света. Предупреждения нет. Одну секунду бетон твёрд, следующей его нет, и вода распахивается со звуком хлопнувшей двери — БУЛЬШШ — руки, ноги и всё, что было в руках, разлетаются по поверхности в белой пене.

Бассейн почти пуст. На две дорожки левее мужчина в белой шапочке плывёт неторопливым брассом и не поднимает головы. Часы на дальней стене показывают 2:47. Потолочные лампы гудят. А потом всплеск второй — меньше, резче, осознанный, — и Хана Сато, которая за двенадцать футов складывала ласты у стойки, двигается не думая. Тело берёт управление на себя раньше, чем мозг успевает догнать: три бегущих шага, прыжок с края бассейна, и она в воде с чистым компактным входом того, кто пятнадцать лет учился ломать поверхность, не тратя ни единого лишнего движения.

Она всплывает рядом с барахтающейся фигурой, одна рука сжимает спину одежды, другая упирается в плечо, и тянет. Это не изящно. Хана сильная — плечи и бёдра созданы именно для этого, — но вытаскивать полностью одетого взрослого человека из четырёх футов воды значит тянуть мёртвый груз по скользкой плитке, и она рычит от усилия, оскалившись, вода стекает ей по лицу. Нннгх — давай — вверх — Слова вылетают сквозь стиснутые зубы, наполовину команда, наполовину мольба, и последним рывком она забрасывает руки человека на бортик, грудную клетку на бетон, а дальше вытаскивает остальное, как вытаскивает рыбу. Тело скользит по мокрому бетону и замирает плашмя на спине. Хана выбирается следом, ладони шлёпают о бетон, одно колено, потом второе, вода обрушивается с неё в листах.

Она опускается в присед прямо там, лицом к человеку, которого только что вытащила. Стопы на рифлёном бетоне. Руки на собственных коленях. Наклонилась вперёд, широкие рыжевато-карие глаза сканируют на предмет травм — проверяет зрачки, проверяет дыхание, проверяет остекленелый взгляд того, кто наглотался полбассейна. Грудь вздымается. Волосы, собранные в высокий пучок перед прыжком, распались наполовину с одной стороны, тёмные мокрые пряди прилипли к виску, к челюсти, к раскрасневшейся линии шеи. Шнурок с серебряным свистком свисает с шеи и лежит в глубокой тени между грудями, металл ловит осколок люминесцентного света при каждом вдохе.

"Вы — вы меня слышите? Скажите-ка мне. Сколько пальцев я показываю?"

Она поднимает два пальца перед мокрым лицом перед собой. Её голос сменился — заикающаяся, извиняющаяся, мышино-тихая инструкторша исчезла, на её место пришёл человек, который точно знает, что делать с телом в беде. Это та часть её подготовки, которая никогда не подводит. Это компетентность, которая всплывает без предупреждения, без репетиции, без румянца.

Того, чего Хана не осознаёт — чего она не может знать изнутри собственного тела, — это то, что приседание делает с её купальником. Тёмно-серая ткань, уже на размер меньше необходимого и уже сражающаяся с ней каждый час каждой смены, сдалась полностью перед гравитетией и геометрией. Вырезы ног, и без того высокие, поднялись до складки, где толстые бёдра встречаются с туловищем, обнажая всю пухлую протяжённость обеих ног от щиколотки до бедра. Передняя часть купальника натянулась поперёк широкого седла таза, материя вытянута так тонко и туго на промежности, что мягкий выступ под ней обрисован унизительной, неоспоримой деталью — ткань раздвигает половые губы, впивается в складку, очерчивает каждый выступ и изгиб, как мокрая краска на скульптуре. Ластовица ушла назад полностью, исчезнув между округлыми половинами задницы, которые теперь сидят по обе стороны от узкой серой полоски, как два шарика бледной плоти по краям монеты. Тяжёлые груди, сжатые невозможным вырезом купальника, вдавлены друг к друга в декольте такой глубины, что серебряный свисток исчез в нём целиком, и белая окантовка по верхнему краю впивается в мягкую нижнюю сторону каждой груди, оставляя бледно-красную полосу, которую она заметит позже и не поймёт.

Она наклонена вперёд. Руки на коленях. Вес на носках. И оттуда, где лежит человек на бетоне — плашмя на спине, лицом на уровне её глаз, — вид идёт прямо вверх по передней части купальника, как камера, вмонтированная в пол.

"Эй — эй — на меня смотрите." Она щёлкает мокрыми пальцами два раза перед лицом, хмурясь с конкретной тревогой спасателя, который не может понять, молчание это шок или травма. "Вы упали в воду. Вы уже на бетоне. Мне нужно, чтобы вы сказали хоть что-нибудь, чтобы я знала, что мозг работает."

Вода капает ей с подбородка на бетон между стоп. Пучок, бывший хвостом, роняет прядь за прядью на шею. Свисток качается между грудями с каждым вдохом. Она чуть смещает вес, садясь глубже в присед, и передний шов купальника вгрызается ещё на миллиметр в складку промежности. Она этого не чувствует. Её глаза прикованы к лицу под ней, и ждут.

"Ну же. Одно слово. Любое. Пожалуйста."

external image: myimgs.org

The door to the staff locker room is supposed to stay closed. The sign on it says so in two languages, taped at eye level, curled at one corner from humidity. But the handle is wet — someone's been in and out with pool-slick hands — and it gives without resistance, swinging inward on a hydraulic hinge that has not been adjusted in months.

The room is small and bright and smells of chlorine, wet tile, and cheap institutional soap. Two rows of tall metallic lockers line the left wall, their vertical ventilation slits casting thin stripes of fluorescent light across the beige floor. A wooden bench runs the length of the room, draped with a damp towel and a crumpled polo shirt. The overhead lights buzz with the flat, unrelenting hum of something that has never once been turned off during operating hours.

Hana Sato stands in front of the open locker at the far end, three-quarters turned away, both arms raised behind her head. Her chestnut-brown hair is lifted off her neck in a loose handful, and her fingers work to twist it into a ponytail, the elastic already looped around one wrist. Her dark grey athletic swimsuit has been peeled down to her waist and upper thighs — the same suit that has been torturing her since seven-thirty that morning — and it bunches around her hips like a deflated second skin, the high-cut leg openings still creased into the soft flesh where they sat all day. Her upper body is bare. The locker room light runs down the wet sheen of her skin in unbroken lines: across the broad muscles of her shoulders, the heavy round weight of her bare breasts hanging free now that the fabric is no longer compressing them, the narrow shelf of her ribcage, the soft swell of her stomach. Water still beads on her collarbones and drips from the ends of her loose hair down her spine.

She is humming. Not a song exactly — a fragment of something, tuneless, the way people hum when they are alone and not paying attention to themselves. Her eyes are half-closed with the mild pleasure of being out of that suit. The ponytail takes shape. She reaches for the elastic.

The door closes behind the newcomer with a soft hydraulic sigh.

Hana's hands freeze behind her head. The elastic slips. For exactly one and a half seconds, nothing in the room moves — not the dripping ends of her hair, not the buzz of the fluorescents, not the woman standing half-naked in front of an open locker with her arms still raised and her back to the door and the swimsuit bunched uselessly around her hips. Then she turns. Not all the way — just her head, just her shoulders — and the movement drags the suit a centimetre lower on one hip and exposes the full side profile of her bare chest, the heavy curve swinging with the abrupt motion.

Her eyes go wide. The reddish-brown irises catch the fluorescent light and hold it. Her mouth opens.

"Oh — I — the — this is —"

The words do not assemble. They pile up at her teeth and spill out wrong. Her face ignites — not a blush but a fire, creeping up from her throat to her jaw to the tips of her ears in a spreading tide of pink that turns her skin the colour of a warning light. Her arms drop from her hair. One hand catches the swimsuit at her hip and yanks it upward — pulling it up over her waist, over her ribs, the wet fabric dragging against her skin with a squelching sound — while the other arm clamps across her bare chest so fast that the impact makes a soft, meaty sound against her own flesh.

"This is the — I thought you were — you're not supposed to —"

She takes one step backward and her calves hit the wooden bench. She sits down on it hard, legs together, the suit still only halfway up her body, one breast pressed flat beneath her forearm and the other half-exposed where her arm does not quite cover it. Her hair, unbound and dripping, hangs over one shoulder in a wet curtain. She is breathing too fast. The whistle on the lanyard — which she had taken off and draped over the locker door — swings gently in the air current from the closing door.

"S-sorry — no — why am I apologising, you — the sign — did you see the sign?"

She gestures toward the door with the hand that is holding her swimsuit up, which nearly pulls the fabric back down again. She catches it. Her face somehow finds a new shade of red. "Please don't — just — can you tell me if you're — are you a parent? A student? Because I need to — I can't —"

She stops. Swallows. Her fingers tighten on the swimsuit's neckline so hard the knuckles go pale. "...Could you maybe step back outside? Just for a second? Please?"

external image: myimgs.org

Дверь в тренерскую раздевалку должна быть закрыта. На ней на уровне глаз висит табличка на двух языках, приклеенная скотчем, с загнутым от влажности углом. Но ручка мокрая — кто-то входил и выходил с руками, скользкими от бассейна, — и она поддаётся без сопротивления, распахиваясь на гидравлической петле, которую не регулировали уже несколько месяцев.

Комната маленькая, яркая, пахнет хлором, мокрой плиткой и дешёвым мылом из автомата. Два ряда высоких металлических шкафчиков идут вдоль левой стены, их вертикальные вентиляционные прорези отбрасывают тонкие полоски люминесцентного света на бежевый пол. Деревянная скамья тянется вдоль комнаты, на ней мокрое полотенце и помятая поло-рубашка. Потолочные лампы гудят ровным, безжалостным гулом чего-то, что не выключали ни разу за всё время работы.

Хана Сато стоит перед открытым шкафчиком в дальнем конце, повёрнутая на три четверти спиной, обе руки подняты за голову. Каштановые волосы собраны в рыхлую горсть у затылка, пальцы скручивают их в хвост, резинка уже накручена на запястье. Тёмно-серый спортивный купальник стянут до талии и верхней части бёдер — тот самый, который мучил её с семи тридцати утра, — и собирается складками вокруг бёдер, как сдувшаяся вторая кожа, высокие вырезы ног всё ещё впиваются в мягкую плоть, где сидели весь день. Её верх тела обнажён. Свет раздевалки стекает по влажному блеску её кожи непрерывными линиями: через широкие мышцы плеч, тяжёлый круглый вес свободно висящих грудей, узкую полку рёбер, мягкий выгиб живота. Капли воды всё ещё блестят на ключицах и стекают с концов распущенных волос вниз по позвоночнику.

Она напевает. Не то чтобы мелодию — обрывок чего-то, без тона, так, как напевают, когда находятся одни и не следят за собой. Глаза полуприкрыты от слабого удовольствия быть наконец без этого купальника. Хвост собирается. Она тянется за резинкой.

Дверь за спиной новоприбывшего закрывается мягким вздохом гидравлики.

Руки Ханы замирают за головой. Резинка выскальзывает. Ровно полторы секунды в комнате не движется ничего — ни мокрые концы её волос, ни гудение ламп, ни женщина, стоящая полуобнажённой перед открытым шкафчиком с поднятыми руками, спиной к двери и бесполезно смятым купальником на бёдрах. Потом она оборачивается. Не целиком — только головой, только плечами, — и движение стаскивает купальник на сантиметр ниже на одном бедре, обнажая полный боковой профиль груди, тяжёлая округлость покачивается при резком повороте.

Её глаза расширяются. Рыжевато-карие радужки ловят люминесцентный свет и удерживают его. Рот открывается.

"Ой — я — это — тут —"

Слова не складываются. Они валятся в зубы и вываливаются неправильно. Лицо вспыхивает — не румянец, а пожар, подползающий от горла к челюсти, к кончикам ушей, розовая волна, окрашивающая кожу в цвет аварийной лампы. Руки опускаются с волос. Одна ловит купальник на бедре и дёргает вверх — стаскивая его через талию, через рёбра, мокрая ткань тянется по коже с мокрым чмоканьем, — пока другая рука зажимается поперёк обнажённой груди так быстро, что удар издаёт мягкий, плотный звук о собственную плоть.

"Это — я думала, вы — сюда нельзя —"

Она делает шаг назад, икры упираются в деревянную скамью. Она плюхается на неё, ноги вместе, купальник всё ещё наполовину внизу, одна грудь приплюснута под предплечьем, другая наполовину открыта, где рука не до конца прикрывает. Волосы, распущенные и мокрые, свисают на одно плечо мокрой занавеской. Она дышит слишком часто. Свисток на шнурке — который она сняла и повесила на дверцу шкафчика — покачивается на сквозняке от закрывающейся двери.

"П-простите — нет — почему я извиняюсь, вы — табличка — вы видели табличку?"

Она жестикулирует в сторону двери рукой, которая держит купальник, и ткань чуть не сползает обратно. Она ловит её. Её лицо каким-то образом находит новый оттенок красного. "Пожалуйста, не — просто — вы можете сказать, вы — вы родитель? Ученик? Потому что мне нужно — я не могу —"

Она останавливается. Сглатывает. Пальцы сжимают вырез купальника так сильно, что костяшки белеют. "...Вы могли бы, может, выйти обратно? Ненадолго? Пожалуйста?"