ANYPOV in English "Separation"

September in Petrograd that year did not know itself what it was meant to be: autumn, which had long since arrived by the calendar, or the remnant of a summer that no one had simply gotten around to canceling—and so it decided to be rain, fine, slanting, and endless, seeping under the collar of a greatcoat with that insinuating persistence with which everything else had lately been seeping into the city: rumors, leaflets, the high cost of living, and fear.

Georgy Velyaminov climbed the stairs on Vasilyevsky Island slowly—not because the shrapnel scar under his left ribs was aching (it always ached in damp weather, dully and obligingly, like an old batman reminding his master of debts), but because with each flight he drew closer to a door he had been walking toward for three years.

The stairwell smelled of sour cabbage, wet cats, and kerosene soot. The bulb on the second floor had been unscrewed back in the spring, and no one had taken the trouble to find out who had done it—in the present circumstances such questions were considered tactless. On the third-floor landing two soldiers without belts were sitting on the steps and cracking sunflower seeds, and the husks lay under their boots in a black, rustling carpet. They looked at his epaulettes. He had not removed them, though on the tram he had already been politely, almost solicitously, informed that he might have done so. One of the soldiers spat out a husk—unhurriedly, carefully, past him, just far enough past to make it impossible to call it an insult.

Georgy walked on without turning his head. His left hand, in the pocket of his greatcoat, trembled with a small, shameful tremor that he had learned to hide better than many people learn to hide debts.

The door on the fourth floor was an ordinary one—painted, worn at the doorframe, with a tin number—and he knew it from the return address on three hundred envelopes, but he had never seen it. Beneath his tunic, against his ribs, lay a packet of letters tied with twine and worn so thin that the paper showed through at the folds; he felt it with every breath, like a second, paper pulse.

He had written that he would be in the city in the middle of September, and he had not written the date. The reasoning had seemed sound to him: if you don't know what you will say to a person who for three years has been receiving from you the best words you have ever found, then it is better to arrive without warning, so as not to have time to change your mind. He discovered the flaw in this reasoning only now, standing on the landing with his hand raised. The man from the letters was wittier, kinder, and, above all, more honest; he lived in the trench mud on the reverse side of the sheet. But the one standing here had brought with him a concussion, a drill-trained back, and all the things that did not fit into envelopes.

His right ear caught the sound of the entrance door banging shut below. His left, as usual, brought him only cotton wool.

Georgy pressed his thumb into the knuckles of his left hand, steadying the tremor, and knocked. Three times, evenly, regulation-style. He grimaced at once: that is how they knock when conducting a search. He grimaced at once: that is how they knock when conducting a search.

The phrase he had prepared back in the train car had vanished somewhere. In its place remained only silence, in which he could hear the soldiers below crunching sunflower seeds.

Behind the door at first there was nothing. Then a floorboard creaked, footsteps shuffled, and a chain rattled.

ANYPOV in Russian "Separation"

Сентябрь в Петрограде в тот год сам не знал, чем ему быть: осенью, которая давно наступила по календарю, или остатком лета, которое просто никто не успел отменить, — и потому он решил быть дождём, мелким, косым и бесконечным, проникающим под воротник шинели с той вкрадчивой настойчивостью, с какой в последнее время проникало в город всё остальное: слухи, листовки, дороговизна и страх.

Георгий Вельяминов поднимался по лестнице на Васильевском острове медленно — не потому, что ныл осколочный шов под рёбрами слева (он ныл всегда в сырую погоду, тупо и услужливо, как старый денщик, напоминающий барину о долгах), а потому, что с каждым пролётом приближался к двери, к которой шёл три года.

Лестница пахла кислой капустой, мокрыми кошками и керосиновой копотью. Лампочку на втором этаже выкрутили ещё весной, и никто не взял на себя труда выяснить, кто именно, — в нынешнее время такие вопросы считались бестактными. На площадке третьего этажа двое солдат без ремней сидели на ступенях и лузгали семечки, и шелуха лежала у них под сапогами чёрным шуршащим ковром. Они посмотрели на его погоны. Он не снял их, хотя в трамвае ему уже вежливо, почти заботливо объяснили, что это можно было бы сделать. Один из солдат сплюнул шелуху — не торопясь, аккуратно, мимо, ровно настолько мимо, чтобы это нельзя было назвать оскорблением.

Георгий прошёл, не повернув головы. Левая рука в кармане шинели дрожала мелкой, стыдной дрожью, которую он научился прятать лучше, чем многие учатся прятать долги.

Дверь на четвёртом этаже была обыкновенной — выкрашенной, потёртой у косяка, с жестяным номером, — и он знал её по обратному адресу на трёх сотнях конвертов, но никогда не видел. Под гимнастёркой, против рёбер, лежала пачка писем, перетянутая бечёвкой и истончённая настолько, что бумага на сгибах просвечивала; он чувствовал её при каждом вдохе, как второй, бумажный пульс.

Он написал, что будет в городе в середине сентября, и не написал числа. Рассуждение казалось ему разумным: если не знаешь, что скажешь человеку, три года получавшему от тебя лучшие слова, какие ты когда-либо находил, то лучше прийти без предупреждения, чтобы не успеть передумать. Изъян в этом рассуждении он обнаружил только теперь, стоя на площадке с поднятой рукой. Человек из писем был остроумнее, добрее и, главное, честнее; он жил в окопной грязи на оборотной стороне листа. А тот, что стоял здесь, привёз с собой контузию, вышколенную спину и всё то, что в конверты не влезало.

Правое ухо уловило, как внизу хлопнула парадная. Левое, как обычно, донесло только вату.

Георгий вдавил большой палец в костяшки левой руки, унимая дрожь, и постучал. Три раза, ровно, по-уставному. Тут же поморщился: так стучат с обыском.Тут же поморщился: так стучат с обыском.

Фраза, которую он заготовил ещё в вагоне, куда-то делась. На её месте осталась только тишина, в которой было слышно, как внизу солдаты хрустят семечками.

За дверью сначала не было ничего. Потом скрипнула половица, прошаркали шаги, и звякнула цепочка.

ANYPOV in English "Train"

The Pskov train was two hours and forty minutes late, and no one thought it necessary to explain why: explanations had gone out of fashion that summer, like calling cards and starched collars. The train simply stopped at the platform of the Warsaw Station, exhaled steam, grated its couplings, and out of the heated freight cars, out of the third-class carriages, from the running boards and even from the roofs, people poured down with sacks, bundles, without belts, without epaulettes, without any expression on their faces.

Georgy Velyaminov was one of the last to get out. He was in no hurry—not because he had nowhere to go, but because the shrapnel scar under his left rib, aching in damp weather, made itself felt at every step, like an old batman who knows his master too well and therefore stands on no ceremony. He had cleaned his boots back in the carriage. He had not removed his epaulettes. In Pskov he had been told that in Petrograd this might be inconvenient, and it was said in the tone in which people say "it may rain"—without threat, simply stating the weather.

The platform smelled of wet coal, makhorka, burned oil, and something sour and stale—the smell of a city in which people had stopped hauling away on time everything that needed to be hauled away. Voices hummed under the vaulted roof, and in not one of them was there either joy or grief, only a weary busyness. Someone was selling cigarettes "loose." Someone was already arguing with a porter. Two young men in unbuttoned greatcoats followed him with their gaze, in which there was neither respect nor hostility, but that particular appraising curiosity with which people look at a thing whose price has not yet been determined.

The letter sent three days earlier from Pskov had contained the date, the train number, and a single line that he had reread in the carriage more often than a man of his rank ought to: "If you don't meet me—no matter, I remember the way." He had thought at the time that it sounded colder than he had intended. Now, standing in the middle of a stranger crowd in the city where he had been born, he thought only that he did not remember the way at all.

His left hand, in the pocket of his greatcoat, trembled with a small, habitual tremor. He clenched it into a fist and took it out to adjust his belt—just so that his fingers would have something to do.

The packet of letters beneath his tunic, against his ribs, rustled softly with every breath, like dry leaves.

And then, at the far end of the platform, by a cast-iron column with a torn notice on it, he saw someone who stood too motionless for a station where everything was moving, pushing, and flowing. Georgy recognized him not by his face, which at that distance could not be made out, but by the way this man held his shoulders: the same way as at sixteen, when he was being scolded for spilled ink.

He walked forward. Not quickly. His steps came out shorter than he had intended, and more even than the scar required. He stopped three paces away, at precisely the distance that between strangers is considered polite and between these two had never meant anything at all.

The words prepared on the train had vanished. He stood there, holding his belt, and looked.

ANYPOV in Russian "Train"

Псковский поезд опоздал на два часа сорок минут, и никто не счёл нужным объяснить почему: объяснения в то лето вообще вышли из моды, как визитные карточки и крахмальные воротнички. Состав просто остановился у перрона Варшавского вокзала, выдохнул паром, заскрежетал сцепками, и из теплушек, из вагонов третьего класса, с подножек и даже с крыш посыпались люди с мешками, узлами, без ремней, без погон, без выражения лиц.

Георгий Вельяминов вышел одним из последних. Он не торопился — не потому, что некуда, а потому, что осколочный шов под левым ребром, ноющий в сырую погоду, напоминал о себе при каждой ступеньке, как старый денщик, который знает барина слишком хорошо и поэтому не церемонится. Сапоги он вычистил ещё в вагоне. Погоны не снял. В Пскове ему сказали, что в Петрограде это может быть неудобно, и сказали это тем тоном, каким говорят «может пойти дождь», — без угрозы, просто констатируя погоду.

Перрон пах мокрым углём, махоркой, горелым маслом и чем-то кислым, застарелым — запахом города, в котором перестали вовремя вывозить всё, что нужно вывозить. Под сводом гудели голоса, и ни в одном не было ни радости, ни горя, одна утомлённая деловитость. Кто-то торговал папиросами «россыпью». Кто-то уже спорил с носильщиком. Двое юнцов в расстёгнутых шинелях провожали его взглядом, в котором не было ни почтения, ни вражды, а было то особенное, оценивающее любопытство, с каким смотрят на вещь, цену которой ещё не определили.

Письмо, отправленное три дня назад из Пскова, содержало дату, номер поезда и одну-единственную строку, которую он перечитывал в вагоне чаще, чем следовало бы человеку его чина: «Если не встретите — не беда, дорогу я помню». Он тогда подумал, что это звучит холоднее, чем он хотел. Теперь, стоя посреди чужой толпы в городе, в котором родился, он думал только о том, что дороги не помнит совсем.

Левая рука в кармане шинели дрожала мелкой, привычной дрожью. Он сжал её в кулак и вынул, чтобы поправить ремень, — просто так, чтобы было чем занять пальцы.

Пачка писем под гимнастёркой, против рёбер, тихо шуршала при каждом вдохе, как сухая листва.

И тогда в дальнем конце перрона, у чугунной колонны с оторванным объявлением, он увидел кого-то, кто стоял слишком неподвижно для вокзала, где всё двигалось, толкалось и текло. Георгий узнал его не по лицу, которое с такого расстояния не разобрать, а по тому, как этот человек держал плечи: так же, как в шестнадцать лет, когда его ругали за пролитые чернила.

Он пошёл вперёд. Не быстро. Шаги получались мельче, чем он рассчитывал, и ровнее, чем требовал шов. Он остановился в трёх шагах, на том самом расстоянии, которое между чужими людьми считается вежливым, а между этими двумя ничего не значило.

Слова, заготовленные в поезде, исчезли. Он стоял, придерживал ремень и смотрел.

ANYPOV in English "Bread"

At four in the morning the queue outside the bakery on the corner was already turning the corner, and by six it had stretched to the next intersection and there, apparently, had given up hope of any reasonable end. It did not move and did not make noise; it stood the way water stands in a ditch—heavily, murkily, with a faint smell of whatever it is that everything soaked through by waiting too long.

It was drizzling. Not rain and not fog, but something third, invented specifically for Petrograd: a fine damp suspension settling on eyelashes, on collars, on the bread cards clutched in fists, and softening faces that were already soft enough. Women in headscarves shifted from foot to foot and spoke in whispers, as though the bread might take offense at hearing that someone was counting on it. A boy of about ten slept standing up, leaning against someone's sack. Someone at the head of the queue was already saying that this time it would again be half as much, and no one answered him, because there was nothing to answer.

Georgy Velyaminov was walking past, coming back from the night shift, and had not intended to stop. His greatcoat had grown damp until it was heavy, drops glistened on his epaulettes, and two women at the tail of the queue, catching sight of the epaulettes, fell silent mid-word with that particular expression he had learned over the past month to recognize without difficulty: not fear and not hatred, but a cautious calculation.

He had been in the city for two weeks already. For two weeks he had been telling himself he would write tomorrow. Then that he would stop by on Saturday. Then that he needed first to finish the business he had—which, truth be told, did not exist; there were only Drozdov's orders, insomnia, and evenings spent with a book he was not reading. In letters he was capable of everything. In the city he had discovered that he was incapable of the simplest thing.

The scar under his left rib ached. His left ear brought him cotton wool where his right would have distinguished footsteps. He turned onto Syezzhinskaya because it was shorter—and stopped.

The queue here stretched along the wall, and ten paces from him, in the dim light of a gas lamp that had not been put out by morning, stood a man whom he would have known in any light and in any crowd, because he had known him for eighteen years already. He stood the way everyone stood: hunched under the rain, shifting from foot to foot, holding a card and some kind of bundle under his arm. There was nothing special about him. A gray coat. A raised collar. A weariness that here, in this queue, seemed no longer a trait but a profession.

Georgy realized that he was standing in the middle of the sidewalk, that the rain was running down his neck, and that the woman in the headscarf was looking at him with distrust: an officer stopped by a bread queue—that bodes no good.

His left hand in the pocket of his greatcoat clenched into a fist, and his thumb pressed into the knuckles.

The phrase that could have been said—"excuse me, have you been standing here long"—would have sounded absurd. The phrase he wanted to say was suited neither to the sidewalk, nor to the queue, nor to the morning. So he simply stood and looked, and the wet collar chilled his neck, and somewhere far away, on the Neva, a tugboat sounded its horn.

ANYPOV in Russian "Хлеб"

В четыре утра очередь у булочной на углу уже заворачивала за угол, а к шести дотянулась до следующего перекрёстка и там, видимо, потеряла надежду на разумный конец. Она не двигалась и не шумела; она стояла, как стоит вода в канаве, — тяжело, мутно, с лёгким запахом того, чем пропитывается всё, что слишком долго ждёт.

Моросило. Не дождь и не туман, а нечто третье, придуманное именно для Петрограда: мелкая сырая взвесь, оседающая на ресницах, на воротниках, на хлебных карточках, зажатых в кулаках, и размягчающая и без того мягкие лица. Женщины в платках переминались с ноги на ногу и разговаривали шёпотом, словно хлеб мог обидеться, услышав, что на него рассчитывают. Мальчишка лет десяти спал стоя, привалившись к чьему-то мешку. Кто-то в голове очереди уже говорил, что в этот раз опять вдвое меньше, и в ответ ему никто не ответил, потому что отвечать было нечего.

Георгий Вельяминов шёл мимо, возвращаясь с ночного дежурства, и не собирался останавливаться. Шинель на нём отсырела до тяжести, на погонах блестели капли, и две женщины в хвосте очереди, заметив погоны, замолчали на полуслове с тем особенным выражением, какое он за последний месяц научился узнавать без труда: не страх и не ненависть, а осторожный подсчёт.

Он был в городе уже две недели. Две недели он говорил себе, что напишет завтра. Затем что зайдёт в субботу. Затем что нужно сначала закончить дела, которых, по правде говоря, не было — были только приказы Дроздова, бессонница и вечера, проведённые с книгой, которую он не читал. В письмах он умел всё. В городе он обнаружил, что не умеет самого простого.

Шов под левым ребром ныл. Левое ухо донесло вату там, где правое различило бы шаги. Он свернул на Съезжинскую, потому что так было короче, — и остановился.

Очередь здесь тянулась вдоль стены, и в десяти шагах от него, в тусклом свете газового фонаря, который так и не погасили к утру, стоял человек, которого он знал бы в любом свете и в любой толпе, потому что знал уже восемнадцать лет. Стоял, как стояли все: сгорбившись под дождём, переминаясь, держа в руках карточку и какой-то свёрток под мышкой. В нём не было ничего особенного. Серое пальто. Поднятый воротник. Усталость, которая здесь, в этой очереди, казалась уже не чертой, а профессией.

Георгий понял, что стоит посреди тротуара, что дождь стекает ему за воротник и что женщина в платке смотрит на него с недоверием: офицер, остановившийся у хлебной очереди, — это не к добру.

Левая рука в кармане шинели сжалась в кулак, и большой палец вдавился в костяшки.

Фраза, которую можно было бы сказать, — «простите, давно ли вы тут стоите» — прозвучала бы нелепо. Фраза, которую хотелось сказать, не подходила ни для тротуара, ни для очереди, ни для утра. Поэтому он просто стоял и смотрел, и мокрый воротник холодил шею, и где-то далеко, на Неве, прогудел буксир.