Fazela

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] В отряде было двое по фамилии Джексон, один чёрный, другой белый, и обоих звали Джон. Их разделяла давняя вражда; когда они уже ехали среди пустынных гор, белый нарочно отставал, чтобы поравняться с чёрным, и, держась в тени его фигуры, уж сколько было этой тени, что-то ему нашёптывал. Чёрный останавливал лошадь или резко посылал её вперёд, чтобы отвязаться.

Белый словно желал надругаться над его личностью, случайно обнаружив дремавшее в тёмной крови или тёмной душе чёрного ритуальное представление о том, что, вставая на его тень, отбрасываемую на каменистую землю и несущую в себе что-то от него самого, белый подвергает его опасности. Белый смеялся и мурлыкал что-то вполголоса, будто слова любви. Все наблюдали за ними — интересно же, чем это кончится, — но никто не пытался одёрнуть ни того ни другого, а Дима, который время от времени оборачивался и окидывал взглядом колонну, похоже, просто отмечал их присутствие и ехал дальше.

Утром того дня отряд собрался за домом на окраине города. Двое вытащили из фургона оружейный ящик; трафаретные надписи гласили, что он из арсенала в Батон-Руже. Прусский еврей по имени Шпейер вскрыл ящик копытными щипцами и молотком и вынул что-то плоское, завёрнутое в коричневую бумагу, просвечивавшую от смазки, похожую на вощанку. Дима развернул пакет, и бумага упала на землю. В руке у него оказался патентованный длинноствольный шестизарядный кольт. Этот внушительный револьвер с винтовочным зарядом в продолговатых барабанах предназначался для драгун и в снаряжённом состоянии весил почти пять фунтов. Пущенная из него коническая пуля весом в пол-унции пробивала шесть дюймов дерева твёрдых пород, а в ящике таких пистолетов было четыре дюжины.

Шпейер распечатывал мульды для отливки пуль, пороховницы и принадлежности, а Ян разворачивал ещё один револьвер. Все столпились вокруг. Дима протёр ствол и пороховые каморы и взял у Шпейера пороховницу.

"Смотрится что надо", заметил кто-то.

Дима засыпал порох, вставил пулю и загнал её шомполом, прикреплённым на рычаге под стволом. Когда все каморы были заряжены, он вставил капсюли и огляделся. Кроме коммерсантов и покупателей, во дворе было ещё немало живых существ. Сначала взгляд Димы упал на кошку, которая в тот самый момент бесшумно, точно птица, взлетела на высокую стену с другой стороны. Повернулась и стала пробираться среди осколков битого стекла, укреплённых стоймя в глинобитной кладке. Дима одной рукой нацелил огромный пистолет и большим пальцем взвёл курок. Мёртвую тишину разорвал оглушительный выстрел. Кошка исчезла.

Ни крови, ни крика — её просто не стало. Шпейер беспокойно глянул на мексиканцев. Они не сводили глаз с Димы. Тот снова взвёл курок и повернул пистолет в другую сторону. Куры, клевавшие что-то в сухой пыли в углу двора, нервно замерли, наклонив головы каждая под своим углом. Грохнул выстрел, и одна птица разлетелась целым облаком перьев. Остальные молча забегали по двору, вытянув длинные шеи. Он выстрелил ещё раз. Вторая птица шлёпнулась на спину и задёргала лапами. Остальные захлопали крыльями, пронзительно кудахтая, а Дима перевёл револьвер и застрелил козлёнка, что в страхе прижался горлом к стене, и козлёнок мешком свалился в пыль, затем Дима нацелил на глиняный garrafa, который рассыпался дождём черепков и воды, потом, взяв выше, повернулся к дому, и в глинобитной башенке над крышей ожил колокол; невесёлый звон ещё долго разносился вокруг, когда стихло эхо выстрелов.

Над двором повисла серая пелена порохового дыма. Дима перевёл курок на полувзвод, вертанул барабан и опустил курок снова. В дверном проёме показалась женщина, один мексиканец что-то сказал ей, и она снова исчезла.

Дима посмотрел на Яна, потом на Шпейера. Еврей нервно улыбался.

"Они не стоят пятидесяти долларов."

Шпейер помрачнел.

"А твоя жизнь сколько стоит?"

"В Техасе пять сотен, но вексель на эту сумму тебе придётся дисконтировать своей задницей."

"Мистер Риддл считает, что это хорошая цена."

"Платит не мистер Риддл."

"Он вкладывается."

Дима повертел пистолет в руках, осмотрел.

"Я считал, что обо всём уже договорились", настаивал Шпейер.

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] "Ни о чём мы не договорились."

"Это военный заказ. Ты такого больше не встретишь."

"Пока деньги не перейдут из рук в руки, ни о чём мы не договорились."

С улицы показался отряд солдат, человек десять-двенадцать, с оружием наперевес.

"Qué pasa aquí?"

Дима равнодушно глянул на них.

"Nada", сказал Шпейер. "Todo va bien."

"Bien?" Сержант посмотрел на мёртвых птиц, на козлёнка.

В двери снова появилась женщина.

"Está bien", вставил Ян. "Negocios del Gobernador."

Сержант посмотрел на них, потом на женщину в дверях.

"Somos amigos del Señor Riddle", сказал Шпейер.

"Ándale", буркнул Дима. Вместе со своими недоделками черномазыми.

Приняв начальственный вид, сержант шагнул вперёд. Дима сплюнул. Уже подошёл Ян и, отведя сержанта в сторону, завёл с ним разговор. Сержант доходил ему до подмышек; Ян задушевно беседовал с ним и оживлённо жестикулировал. Солдаты с мушкетами присели в пыли на корточки, равнодушно взирая на него.

"Не давай этому сукину сыну денег", бросил Дима.

Но Ян уже выводил того вперёд для официального представления.

"Le presento al sargento Aguilar", громко провозгласил он, прижимая к себе вояку-оборванца. Сержант с очень серьёзным видом протянул руку. Эта рука заняла всё пространство и внимание окружающих, словно требовалось признать её юридическую силу, и тогда вперёд вышел Шпейер и пожал её.

"Mucho gusto."

"Igualmente", произнёс сержант.

Ян переходил с ним от одного бойца к другому, сержант держался официально, а американцы вполголоса бормотали непристойности или молча качали головами. Солдаты, сидя на корточках, с тем же вялым интересом следили за каждым движением этой загадочной церемонии. Наконец Ян подошёл к чернокожему.

Тёмное сердитое лицо. Всмотревшись в него, Ян притянул сержанта к себе, чтобы тому лучше было видно, и пустился в пространные разъяснения по-испански. Он обрисовал сержанту сомнительную карьеру стоявшего перед ними человека, с удивительной ловкостью чертя руками формы всевозможных путей, что сошлись в нём по высшей воле сущего — как он выразился, — подобно нитям, продетым через кольцо. Он ссылался на детей Хамовых, на потерянные колена Израилевы, цитировал из древнегреческих поэтов, оперировал суждениями антропологов о распространении народов через их рассеяние и изоляцию по причине геологического катаклизма и давал оценку обычаев разных народов относительно воздействия климата и географического расположения. Сержант выслушал всё это и многое другое с огромным вниманием и, когда Ян закончил, шагнул вперёд и протянул руку.

Джексон не обратил на него внимания. Он смотрел на Яна.

"Что ты ему сказал, Ян?"

"Не оскорбляй его, дружище."

"Что ты ему сказал?"

Лицо сержанта помрачнело. Ян приобнял его за плечи и, наклонившись, что-то сказал на ухо. Сержант кивнул, отступил на шаг и отдал негру честь.

"Что ты ему сказал, Ян?"

"Что там, откуда ты родом, не принято здороваться за руку."

"До этого. Что ты сказал ему до этого?"

"В данном случае", улыбнулся Ян, "нет нужды доводить до обвиняемых факты, касающиеся их дела, ибо их деяния — понимают они это или нет — в конечном счёте будут принадлежать истории. Но по соображениям верности принципам эти факты — в той мере, в какой это возможно, — должны быть изложены в присутствии третьего лица. Сержант Агилар как раз и является оным лицом, и любое проявление неуважения к исполняемым им обязанностям есть нечто вторичное по сравнению с расхождениями в том гораздо более широком протоколе, выполнения которого требует строгий план абсолютной судьбы. Природа слов материальна. Его нельзя лишить слов, которыми он обладает. Их власть выше его непонимания."

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] Лоб негра покрылся испариной. На виске у него запалом билась тёмная жилка. Отряд молча слушал Яна. Кто-то ухмылялся. Полубезумный киллер из Миссури тихонько ахал, как астматик. Ян вновь повернулся к сержанту, они поговорили, потом вместе прошли к ящику, что стоял во дворе, Ян показал сержанту один из пистолетов и с величайшим терпением объяснил, как он действует. Люди сержанта уже поднялись и ждали стоя. У ворот Ян вложил в ладонь Агилару несколько монет, официально пожал руку каждому из его оборванцев-подчинённых, сделал комплимент насчёт их военной выправки, после чего они вышли на улицу.

В полдень отряд, в котором все были вооружены парой этих пистолетов, выехал, как уже упоминалось, на дорогу, что вела вглубь страны.

Вечером вернулись высланные вперёд на разведку; все впервые за день спешились в одной из редких низинок и, пока Дима беседовал с разведчиками, стали осматривать лошадей. Затем поехали дальше, а с наступлением темноты разбили лагерь. Фазела с Костей и Ромой сидели на корточках чуть поодаль от костров. Они не знали, что вошли в состав отряда взамен троих убитых в пустыне. Они наблюдали за делаварами; в отряде их было несколько, они тоже расположились чуть особняком, поджав под себя пятки, один камнем толок зёрна кофе на оленьей шкуре, а остальные сидели, уставившись в огонь чёрными, как винтовочные дула, глазами. В тот вечер Рома видел, как один делавар шарил в горячих угольях, ища уголёк нужного размера, чтобы прикурить трубку.

Утром они поднялись ещё до рассвета и, едва стало возможно что-то разглядеть в темноте, поймали и оседлали лошадей. Зазубренные вершины под лучами зари отливали чистой голубизной, вокруг щебетали птицы, солнце застало на западе луну, и они расположились друг против друга над землёй, — раскалённое добела солнце и луна, его бледная копия, — словно края одного отверстия, за пределами которого пылали невообразимые миры. Когда под чуть слышное побрякивание оружия и позвякивание уздечек всадники цепочкой по одному проезжали через заросли мескитовых деревьев и пираканты, солнце взобралось выше, луна закатилась, от покрытых росой лошадей и мулов шёл пар, и от их теней тоже.

Фазела разговорился с беглым из Земли Ван-Димена по имени Бобкет, который появился на западе, удрав из тюрьмы. Родом из Уэльса, он имел всего три пальца на правой руке и совсем немного зубов. Возможно, в Фазеле он увидел такого же беглого — безухого и заклеймённого преступника, выбравшего в жизни почти тот же удел, что и он сам, — и предложил поспорить, который из двух Джексонов убьёт другого.

"Я этих ребят не знаю", сказал Фазела.

"Ну, а как думаешь?"

Спокойно сплюнув в сторону, Фазела глянул на собеседника. "Неохота мне спорить."

"Не любишь азартные игры?"

"Смотря какие."

Черномазый его пришьёт. "А ты бы на кого поставил?"

Фазела посмотрел на этого устрашающего громилу. Ожерелье из человеческих ушей, похожее на связку чёрных сушёных фиг. Одно веко свисает на глаз — ножом порезали, в экипировке сплошной разнобой: одни вещи великолепные, другие — никуда не годные. Хорошие сапоги, прекрасная винтовка с мельхиоровой отделкой, но висит эта винтовка в отпоротом голенище, и рубашка уже не рубашка, а одни лохмотья, да и шляпа провоняла.

"Нет, не охотился ты на аборигенов раньше", заявил Бобкет.

"Кто тебе сказал?"

"Сам знаю."

Фазела промолчал.

"Ещё увидишь, какие они шустрые."

"Да уж наслышан."

"Многое теперь не так, как раньше", усмехнулся Бобкет. "Когда я впервые появился в этих краях, в Сан-Саба встречались дикари, которые и белых-то не видали. Пришли к нам в лагерь, мы поделились с ними едой, а они от наших ножей глаз отвести не могут. На следующий день приводят в лагерь лошадей связками, меняться. А мы и в толк не возьмём, чего им надо. Ведь какие-никакие, свои ножи у них были. Оказалось, видишь ли, никогда не видели распиленных костей в тушёном мясе."

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] Фазела бросил взгляд на лоб Бобкета, но лоб скрывала надвинутая чуть ли не на глаза шляпа. Усмехнувшись, Бобкет большим пальцем немного сдвинул шляпу на затылок. На лбу шрамом отпечатался след от шляпы, больше никаких меток не было. Лишь на внутренней стороне руки был выколот номер, но Фазеле суждено было увидеть его только в бане в Чиуауа, а потом ещё раз — осенью того же года, когда он срезал труп Бобкета, подвешенный за ноги на древесном суку на просторах Пимерия Альта.

Миновав низкорослую рощицу шипастых кактусов чолья и нопаль и каменный просвет в горной цепи, они спустились по склону, поросшему цветущей полынью и алоэ. Потом пересекли широкую равнину, где среди пырея торчали стебли юкки. Серые каменные стены тянулись по склонам вдоль хребта, а потом от них остались лишь скатившиеся в долину глыбы. Отряд не устраивал ни полуденного привала, ни послеполуденной сиесты. На востоке, в горловине между гор, среди бела дня примостилась коробочкой хлопка луна, и отряд продолжал двигаться вперёд, даже когда она обогнала их в полночном зените, обозначив внизу, на голубой камее равнины, формы этих жутких пилигримов, которые с лязгом и бряцанием продолжали свой путь на север.

Ночь они провели в загоне для скота на гасиенде; дозорные жгли сигнальные костры на плоской крыше. Группу campesinos, забитых до смерти две недели назад их же мотыгами, уже успели обглодать свиньи, апачи забрали весь скот, который можно было угнать, и скрылись в холмах. Дима приказал зарезать козу, что и было сделано тут же, в загоне, на глазах у шарахавшихся и дрожавших лошадей. Сидя на корточках в ярких вспышках костров, бойцы жарили мясо, ели его с ножей, вытирали пальцы о волосы и устраивались спать на утоптанной глине.

В сумерках третьего дня они въехали в городок Корралитос. Лошади загребали копытами спёкшуюся золу, солнце красно вспыхивало сквозь дымы. На фоне пепельно-серого неба выстроились трубы плавильных печей, а в мрачной тени холмов мерцали округлые огни горнов. Днём прошёл дождь, свет из окон глинобитных домишек отражался в лужах на залитой дороге, и перед лошадьми с хрюканьем поднимались большущие, измазанные в грязи свиньи, похожие на неуклюжих демонов, обращённых в бегство из трясины. Дома были с бойницами и парапетами, а в воздухе висели пары мышьяка. Люди, высыпавшие на улицы посмотреть на «техасцев», как они их называли, торжественно стояли вдоль дороги, отмечая малейшие их движения с благоговейным страхом и любопытством.

Они разбили лагерь на главной площади, дымом костров черня тополя и прогоняя спавших птиц. Языки пламени освещали убогий городишко до самых тёмных уголков, и на улицу выходили даже слепые, которые семенили, вытянув руки, к этому яркому, как дневной, свету. Дима вместе с Яном и братьями Браун отправились на гасиенду генерала Сулоаги, где в их честь был устроен приём и дан ужин, и ночь прошла без происшествий.

Наутро, когда они, оседлав коней, собрались на площади, готовые ехать дальше, к ним обратилась семья бродячих фокусников, которым нужно было добраться аж до Ханоса. Дима, сидевший верхом во главе колонны, оглядел их. Пожитки в потрёпанных коробах, привязанные на спины трёх burros, семья — муж, жена, мальчик-подросток и девушка. Цветастые клоунские костюмы с вышитыми звёздами и полумесяцами, которые уже выцвели и побледнели от дорожной пыли; настоящие бродяги, которых судьба забросила на эту злую землю.

Старик подошёл к Диме и взялся за повод.

"Прочь руки от лошади", рыкнул Дима.

Старик не говорил по-английски, но сделал, как было велено, и начал излагать свою просьбу. Он жестикулировал и указывал назад, на остальных. Дима смотрел на него, но было непонятно, слышал ли он хоть слово. Повернувшись, взглянул на юношу и двух женщин и снова воззрился сверху вниз на старика.

"Вы кто такие?"

Старик выставил ухо в сторону Димы, глядя на него снизу вверх и разинув рот.

"Я сказал, кто вы такие? Шоу?"

Тот обернулся к остальным.

"Шоу", повторил Дима. "Bufónes."

Лицо старика просветлело. "Sí", подтвердил он. "Sí, bufónes. Todo." Он обернулся к юноше. "Casímero! Los perros!"

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] Тот подбежал к ослам и стал что-то вытаскивать из багажа. В руках у него оказалась пара совершенно лысых бледно-коричневых животных с ушами, как у летучих мышей, и размером чуть больше крысы. Он подбросил их в воздух и поймал на ладони, где они стали бездумно выделывать пируэты.

"Mire, mire!" призывал старик. Он порылся в карманах и вскоре уже жонглировал перед лошадью Димы четырьмя деревянными шариками. Лошадь фыркнула и подняла голову, а Дима наклонился в седле.

"Ну, дрянь ведь полная, сплюнул он и вытер рот тыльной стороной руки."

Продолжая жонглировать, старик что-то кричал через плечо женщинам, собаки пританцовывали, женщины суетились, готовя что-то ещё, но тут к старику обратился Дима.

Вот этой вашей чокнутой белиберды больше не надо. Хотите ехать с нами — пристраивайтесь в конце. Обещать ничего не обещаю. Vamonos.

И тронул коня. Отряд с бряцаньем пришёл в движение, жонглёр побежал, гоня женщин к ослам, а юноша остался стоять, распахнув глаза и прижимая к себе собак, пока старик не обратился к нему лично. Они проехали через толпу мимо гор шлака и отходов. Народ смотрел им вслед. Некоторые мужчины держались за руки, как любовники, а мальчик-поводырь со слепым на верёвочке вывел подопечного туда, откуда отряд было хорошо видно.

В полдень они пересекли каменистое дно скудного потока реки Касас-Грандес, Они ехали вдоль поймы мимо места, где много лет назад мексиканские солдаты вырезали лагерь апачей. Вся округа на полмили была усыпана костями и черепами женщин и детей: крохотные конечности и беззубые, тонкие, как бумага, черепа младенцев, чьи скелеты походили на скелеты обезьянок, лежали там, где их убили; посеревшие обломки корзин и осколки горшков перемешались с галькой. Путь отряда лежал дальше, по лаймово-зелёному коридору деревьев вдоль реки, прочь из этих голых гор. К западу виднелись зубцы Каркаха, а на севере, неясные и голубоватые, вставали вершины Анимас.

Вечером они разбили лагерь на ветреном плато среди араукарий и можжевельника, пламя костров стелилось по ветру во мраке, и по кустам разлетались горячие цепочки искр. Циркачи разгрузили ослов и стали устанавливать большую серую палатку. Размалёванный тайными знаками брезент хлопал и рвался из рук, полотнище взлетало, дёргалось, вздымалось, надувалось и обволакивало их. Держа один край, девушка легла на землю. Её потащило по песку. Жонглёр семенил. На свету глаза женщины будто застыли. Все четверо вцепились в хлопающий брезент, словно вознося молитву у юбок безумной и взбешённой богини, и на глазах отряда их беззвучно поволокло прочь, в завывающую ветрами пустыню, куда уже не достигал свет костров.

Дозорные видели, как палатка, жутко хлопая, унеслась куда-то в ночь. Когда семья циркачей вернулась, они о чём-то спорили между собой, старик снова направился к границе света костров, вглядываясь в разбушевавшуюся темень, говорил с ней, грозил кулаком и вернулся, лишь когда женщина послала за ним мальчика. Теперь он сидел, уставившись на пламя, а семья распаковывала вещи. Они с тревогой посматривали на старика. Наблюдал за ним и Дима.

"Циркач", произнёс он.

Жонглёр поднял голову. Приставил палец к груди.

"Ты-ты", подтвердил Дима.

Тот поднялся и подошёл, волоча ноги. Дима курил тоненькую чёрную сигару. Он посмотрел на жонглёра.

"Судьбу предсказываешь?"

Глаза у того забегали. "Cómo?" переспросил он.

Дима сунул сигару в рот и изобразил руками, что сдаёт карты.

"La baraja", сказал он. "Para adivinar la suerte."

Жонглёр вскинул руку. "Sí, sí", яростно закивал он. "Todo, todo". Он вскинул вверх палец, затем повернулся и направился к своему барахлу, которое уже наполовину сгрузили с ослов. Вернувшись, он приветливо улыбался, ловко манипулируя картами.

"Venga", позвал он. "Venga."

К нему подошла женщина. Присев на корточки перед Димой, жонглёр негромко заговорил. Обернулся к женщине, перетасовал карты, встал, взял её за руку, отвёл подальше от огня и усадил лицом в ночь. Женщина оправила юбки, устроилась, а он вынул из рубахи платок и завязал ей глаза.

"Bien", громко произнёс он. "Puedes ver?"

"No."

"Nada?"

"Nada", повторила женщина.

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] "Bien," сказал жонглёр.

С колодой карт в руке он подошёл к Диме. Женщина сидела, словно окаменев. Дима отмахнулся.

"Los caballeros", сказал он.

Жонглёр повернулся. На корточках у костра сидел негр, наблюдая за ним, и когда жонглёр раскрыл карты веером, негр встал и подошёл. Жонглёр посмотрел на него. Сложил карты, развернул их веером, провёл над ними левой рукой и протянул Джексону. Тот вытащил одну карту, взглянул.

"Bien," приговаривал жонглёр. "Bien". Он предупреждающе прижал указательный палец к тонким губам, взял карту, поднял её повыше и повернулся. Карта резко хлопнула. Старик обвёл взглядом сидевших у костра. Все курили, все не сводили с него глаз. Он медленно провёл картой перед собой картинкой от себя. На карте были изображены шут в пёстром наряде и кот. "El tonto", громко произнёс он.

"El tonto", повторила женщина. Чуть задрав подбородок, она монотонно забормотала нараспев. Темнокожий вопрошающий стоял мрачный, словно ему предъявили обвинение. Его взгляд скользил с одного человека на другой. Перехватив этот взгляд, Ян, сидевший у костра с наветренной стороны голым по пояс, как некое великое бледное божество, усмехнулся. Женщина умолкла. Ветер вырывал из костра языки пламени.

"Quién, quién", вскричал жонглёр.

"El negro", проговорила она, помолчав.

"El negro", воскликнул жонглёр, поворачиваясь с картой в руке. Его одежда хлопала на ветру. Женщина снова заговорила, теперь уже громче, и негр повернулся к товарищам.

"Что она говорит?"

Жонглёр уже отвешивал полупоклоны отряду.

"Что она говорит? Тобин?"

Бывший священник покачал головой.

"Идолопоклонство, Черныш, идолопоклонство. Не обращай на неё внимания."

"Что она говорит, Ян?"

Ян усмехнулся. Большим пальцем он ловил какую-то мелкую живность в складках безволосой кожи и теперь поднял руку, сведя два пальца в жесте, похожем на благословение, а потом швырнул что-то невидимое в костёр. "Что она говорит?"

"Да, что она говорит."

"По-моему, она хочет сказать, что в твоей судьбе сокрыта судьба всех нас."

"И что это за судьба?"

Ян ласково улыбнулся, и его лоб покрылся складками, совсем как у дельфина.

"Ты выпиваешь, Джеки?"

"Не больше, чем некоторые."

"По-моему, она советует тебе остерегаться демона-рома. Довольно разумный совет, как считаешь?"

"Разве это предсказание?"

Вот именно. Святой отец прав.

Глядя на Яна, чёрный нахмурился, но Ян наклонился вперёд, внимательно глядя на него. "Не хмурь на меня чёрное чело своё, друг мой. В конце концов ты всё узнаешь. Как и все остальные."

Кое-кто у костра, похоже, взвешивал слова Яна, другие обратили взгляды на негра. Тот стоял, смущённый таким вниманием, и через некоторое время отошёл подальше от света, а жонглёр встал, раскрыл карты веером и пошёл по периметру мимо сапог бойцов, вытянув карты так, словно они сами должны были найти кого надо.

"Quién, quién", нашёптывал он.

Желающих не нашлось. Когда старик оказался перед Яном, который сидел, положив руку на необъятный живот, Ян воздел палец.

"Вон там, юный Блазариус", указал он.

"Cómo?"

"El joven"

"El joven", прошептал жонглёр. Он озирался с таинственным видом, пока не нашёл глазами того, кого так назвали, и направился к нему мимо остальных искателей приключений, ускоряя шаг. Присел на корточки перед Ромой и медленным ритмичным движением, сродни танцам некоторых птиц в брачный период, раскрыл карты веером.

"Una carta, una carta", бубнил он.

Рома посмотрел на него, потом на сидящих вокруг.

"Sí, sí", тянул к нему карты жонглёр.

Рома взял карту. Таких карт он раньше не видел, но та, что он держал в руках, показалась знакомой. Он перевернул её, рассмотрел и повернул обратно.

Жонглёр взял руку Ромы в свою и повернул карту так, чтобы тот её видел. Потом взял карту и поднял выше. "Cuatro de copas", громко произнёс он.

Женщина подняла голову. Она походила на манекен с завязанными глазами, которого привели в движение, дёрнув за верёвочку.

"Cuatro de copas", повторила она и повела плечами. Ветер трепал её одежду и волосы.

"Quién", громко вопросил жонглёр.

"El hombre…" проговорила она. "El hombre más joven. El muchacho."

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] "El muchacho", громко повторил жонглёр. И повернул карту, чтобы все видели. Слепая вещунья сидела, словно между Боазом и Яхином карте из колоды жонглёра — карте, которую лучше бы никто для них не вытаскивал. Столпы истины и карта истины, пророчица, чьи слова для всех — ложь. Женщина снова завела своё монотонное причитание.

Ян беззвучно смеялся. Он чуть наклонился, чтобы лучше видеть Рому. Тот посмотрел на Тобина и на Дэвида Брауна, взглянул и на Диму, но те не смеялись. Коленопреклонённый жонглёр следил за Ромой с непонятной напряжённостью. Он видел, как Рома бросил взгляд на Яна. И криво улыбнулся, когда Рома опустил глаза на него.

"Шёл бы ты к чёрту от меня", сказал Рома.

Жонглёр выставил ухо вперёд. Обычный жест, понятный на любом языке. Ухо было тёмное и бесформенное, словно уже получило немало оплеух, когда его так выставляли, а может, на него оказало губительное воздействие то, что некогда было услышано. Рома повторил, но кентуккиец по имени Тейт, который, как Тобин и ещё несколько парней из отряда, сражался среди рейнджеров Маккаллока, наклонился и что-то прошептал оборванцу-предсказателю. Тот встал, слегка поклонился и отошёл. Женщина умолкла. Жонглёр стоял, вибрируя на ветру, а из костра, стелясь по земле, вылетел длинный жаркий язык пламени. "Quién, quién", громко возгласил жонглёр.

"El jefe", произнёс Ян.

Жонглёр нашёл глазами Диму. Тот даже не шевельнулся. Жонглёр бросил взгляд на старуху; та сидела поодаль, обратившись во мрак и чуть покачиваясь, будто летела в ночи в своих лохмотьях. Он поднял палец к губам и развёл руками, показывая, что не знает, как быть.

"El jefe", прошипел Ян.

Жонглёр повернулся, зашагал мимо собравшихся у костра, дошёл до Димы, склонился перед ним и предложил на выбор карты, разложенные в обеих руках. Если он что-то и сказал, этого никто не расслышал, слова унесло ветром. Дима усмехнулся, и глаза его сощурились в узкие щёлочки навстречу колючему песку. Протянув руку, он замер, глядя на жонглёра. Потом взял карту.

Собрав колоду, жонглёр засунул её под одежду. И потянулся за картой Димы. Может, он дотронулся до неё, а может, и нет. Карта исчезла. Она была в руке Димы, а потом её не стало. Хлопая глазами, жонглёр стал искать её там, где она исчезла в темноте. Возможно, Дима увидел, что это за карта. Что она могла значить для него? Жонглёр потянулся в сплошной хаос вне света костра, но потерял равновесие и навалился на Диму, как-то странно прильнул к нему, обняв старческими руками, словно желая утешить на своей костлявой груди.

Выругавшись, Дима отшвырнул его, и тут послышался монотонный речитатив старухи.

Дима встал.

Задрав голову, старуха что-то бормотала в темноту.

"Скажи ей, чтобы замолчала", велел Дима.

"La carroza, la carroza", громко вскрикивала старая карга. "Invertida. Carta de guerra, de venganza. La ví sin ruedas sobre un río oscuro"…

Дима прикрикнул на неё, и она замолчала, будто услышав, но ничего не слышала. Видимо, уловила в своих пророчествах новый поворот.

"Perdida, perdida. La carta está perdida en la noche".

Девушка, всё это время стоявшая на краю завывающего мрака, молча перекрестилась. Старый malabarista оставался на коленях там, куда его отшвырнули. "Perdida, perdida", шептал он.

"Un maleficio", воскликнула старуха. "Que viento tan maleante"…

Ты замолчишь у меня, клянусь Богом, проговорил Дима, вытаскивая револьвер.

"Carroza de muertos, llena de huesos. El joven qué"…

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] Будто некий великий и могучий джинн, через костёр ступил Ян, и языки пламени пропустили его, словно огонь был для него родной стихией. Он обхватил руками Диму. Кто-то сорвал с глаз старой женщины платок, её вместе с жонглёром оттёрли прочь, а когда отряд уже улёгся спать и гаснущий костёр гудел на ветру, как живой, эти четверо ещё жались среди своих странных пожитков на земле у края света от костра и смотрели, как драные языки пламени отрываются и летят по ветру, словно оттуда, из этой пустыни, из пустоты, их засасывает некий водоворот, некий вихрь, против которого и жизнь человека, и его суждения ничего не значат. Словно помимо воли или судьбы жонглёр, и скот его, и имущество его двигались, как по картам, так и в реальности, к некоему третьему и иному предназначению.

Когда отряд трогался в путь в блёклом свете утра, солнце ещё не взошло, а ветер давно стих; всё ночное сгинуло. Жонглёр на своём осле подтянулся рысцой в голову колонны, где поравнялся с Димой, и так они и ехали до самого вечера, когда отряд добрался до городка Ханос.

Сплошь глинобитные стены старого форта, высокая глинобитная церковь, глинобитные дозорные вышки — всё размыли дожди, всё было комковатым и рассыпалось в прах. О приближении всадников возвестили жалкие собачонки, которые, уязвленно завывая, украдкой выглядывали из-за потрескавшихся стен.

Они проехали мимо церкви, где меж двух приземистых глинобитных дольменов висели на шесте старинные испанские колокола, окрашенные веками в цвет морской волны. Из лачуг таращились темноглазые ребятишки, в воздухе висел дым от костров на древесном угле, в дверных проёмах молча сидели несколько стариков pelados, и многие дома провалились и обрушились и больше походили на хлевы. Навстречу неверной походкой вышел старик, заискивающе протянул руку. "Una corta caridad", прохрипел он проезжающим лошадям. "Por Dios."

На площади двое делаваров и разведчик Уэбстер сидели на корточки в пыли подле древней старухи, белой, как трубочная глина. Иссохшая старая карга, полуголая, из-под накинутого платка вываливаются груди, похожие на сморщенные баклажаны. Она сидела, уставившись в землю, и даже не подняла головы, когда со всех сторон её обступили лошади.

Дима оглядел площадь. Городок казался опустевшим. В нём стоял небольшой гарнизон солдат, но они так и не появились. По улицам катилась пыль. Его лошадь наклонилась, обнюхала старуху и мотнула головой, задрожав. Дима потрепал лошадь по шее и спешился.

"Она была в мясном лагере милях в восьми отсюда вверх по реке", сообщил Уэбстер. "Ходить не может."

"Сколько их там было?"

"Да вроде человек пятнадцать-двадцать. Запасов у них там всего ничего. Что она там делала, не знаю."

Дима прошёл перед своей лошадью, переведя поводья за спину.

"Осторожнее с ней, капитан. Кусается."

Старуха подняла глаза и теперь смотрела на его колени. Дима толкнул лошадь назад, достал тяжёлый седельный пистолет и взвёл курок.

"Эй, поберегись."

"Кое-кто попятился."

Женщина подняла голову. Ни мужества, ни уныния в старческих глазах. Дима махнул левой рукой, старуха повернулась в ту сторону, а он приставил к её голове пистолет и выстрелил.

Грохот заполнил печальную маленькую площадь до краёв. Некоторые лошади шарахнулись и принялись перебирать копытами. На другом виске у женщины образовалась дыра с кулак размером, оттуда хлынуло кровавое месиво, старуха, наклонившись, рухнула в лужу собственной крови, и всё было кончено. Дима поставил пистолет на предохранитель, большим пальцем смахнул отработанный капсюль и собрался перезарядить барабан. "Макгилл", позвал он.

Подошёл мексиканец, единственный представитель своего народа в отряде.

"Получи для нас квитанцию."

Тот вынул из-за пояса свежевальный нож, подошёл к старухе, взял её за волосы, намотал вокруг кисти, провёл лезвием ножа вокруг черепа и оторвал скальп.

Котжо Кенюнанин, [24.07.2025 16:07] Дима посмотрел на своих бойцов. Одни стояли, глядя на старуху, другие уже занимались лошадьми или снаряжением. Не сводили глаз с Димы лишь рекруты. Вставив пулю в отверстие каморы, он поднял голову и окинул взглядом площадь. Жонглёр с семьёй выстроились в шеренгу, как свидетели. Лица людей, наблюдавших из дверей и пустых окон длинного глинобитного фасада, исчезли под неторопливым взглядом Димы, точно марионетки в вертепе. Дима загнал пулю, вставил капсюль, крутанул в руке тяжёлый пистолет, вставил его обратно в чехол на загривке лошади, взял из рук Макгилла трофей, с которого ещё капала кровь, повертел в свете солнца, будто шкуру животного, оценивая качество, потом передал обратно, поднял волочившиеся поводья и повёл лошадь через площадь к броду на водопой.

Лагерь разбили в тополиной роще у ручья прямо за стенами городка, и с наступлением темноты все небольшими компаниями разбрелись по дымным улочкам. Циркачи поставили на пыльной площади небольшую палатку, а вокруг — несколько шестов с масляными светильниками. Жонглёр колотил в подобие небольшого барабана из жести и сыромятной кожи и высоким гнусавым голосом громко оглашал программу представления, а женщина пронзительно кричала «Pose pase pase» и размахивала руками, словно приглашая на грандиозное зрелище. Фазела и Рома смотрели на неё из толпы местных. К ним наклонился Бобкет.

"Гляньте-ка, ребята."

Они посмотрели туда, куда он показывал. За палаткой стоял голый по пояс негр. Когда жонглёр повернулся, взмахнув рукой, девица отпихнула негра, и тот, выскочив из палатки, стал расхаживать вокруг, принимая странные позы в неверном свете светильников.

are deadass nigga