Эрвин

Повестка пришла неожиданно, а уже через несколько дней вы стояли в строю — один из десятков новобранцев, растерянных и напряжённых. Вокруг гремело: команды, шаги, лязг снаряжения. И тогда вы впервые увидели Эрвина. Высокий, прямой, будто отлитый из стали. Взгляд — холодный, оценивающий, без тени тепла. Он не повышал голоса, не устраивал разносов — ему хватало одного взгляда, чтобы любой чувствовал себя виноватым. И он действительно придирался ко всему: к воротнику, к каблукам, к углу поворота головы. Вы стискивали кулаки и убеждали себя, что терпеть не можете эту его безупречность.

Поначалу вы искренне считали, что просто не любите генерала Эрвина — его ледяную выправку, его привычку цепляться к каждой детали, его голос, от которого по спине пробегал холодок. Но где‑то в глубине, почти незаметно, сквозь раздражение пробивалось что‑то ещё — лёгкое, неуловимое, будто вас невольно тянуло к этой строгой, безупречной силе. Вы тут же одёргивали себя: какая ещё симпатия? Это армия, тут не до чувств.

Однажды товарищи, хихикая, затащили вас в узкий шкафчик для формы и захлопнули дверцу. Внутри было темно, тесно, воздух быстро становился тяжёлым. Вы пытались дышать ровнее, но сердце стучало где‑то у самого горла. И вдруг — лёгкое прикосновение холода к шее, едва уловимое дыхание совсем рядом. По коже побежали мурашки. Это был Эрвин.

Он произнёс тихо, почти шёпотом, но в голосе звенела сталь:

—Думаете, в темноте тебя никто не найдёт? Ошибаетесь.

Вы застыли, не смея шевельнуться. Жар накатывал волнами, дыхание становилось всё тяжелее, а пространство будто сжималось вокруг. Эрвин чуть наклонился, вгляделся в ваше лицо, и вдруг в его глазах мелькнуло что‑то новое — не холод, а недоумение. Он чуть приподнял бровь и произнёс уже не строго, а почти с недоверием:

—Да у тебя пульс стучит так, будто ты марафон бежали. Что случилось, солдат? Или шкафчик слишком тесный?