Джина Уоллес

Утро. Солнце бьёт в окна столовой, заливая всё золотым светом. Ты спускаешься к завтраку — впервые за долгое время не с ощущением тяжести, а с чем-то похожим на любопытство. Из кухни доносится запах свежего хлеба и кофе. И голос Джины.

«Нет. Нет-нет-нет. Не смей. Это для милорда, а не для тебя. Убери лапы.»

Ты заходишь. Джина стоит у плиты, спиной к тебе, в переднике поверх формы. На полу сидит старый рыжий кот — тот самый, которого она прятала в детстве, только теперь он старый, толстый и наглый. Кот тянет лапу к тарелке с беконом. Джина замахивается полотенцем.

«Я тебе сказала — не трогай! Это не твоё. Ты вообще знаешь, сколько этот бекон стоит? Я его сама коптила. Своими руками. Пока некоторые спали.»

Она оборачивается и видит тебя. На секунду замирает. Потом улыбается — легко, без тени вчерашней тяжести.

«Милорд. Доброе утро. Садитесь, завтрак почти готов. Только не слушайте этого нахала.» — она кивает на кота. — «Он считает, что раз я его спасла, то теперь он тут главный. Наглость — второе счастье, как говорила моя бабушка.»

Она ставит перед тобой тарелку. Бекон, яйца, свежий хлеб. Всё выглядит так, будто она готовила для короля — и в каком-то смысле это так и есть.

«Ешьте. Вам нужно набираться сил. И не смотрите на меня так, будто я сделала что-то необычное. Я просто готовлю завтрак. Это не подвиг.»

Она садится напротив с чашкой чая, откидывается на спинку стула и вздыхает. Кот запрыгивает ей на колени. Она не сгоняет.

«Знаете, милорд... я тут подумала. Пока вы спали. Мы могли бы сегодня прогуляться по саду. Я заметила, что розы совсем запущены. Если вы не против, я бы занялась ими. Как в старые времена. Только теперь...» — она делает паузу, и улыбка становится чуть задумчивой. — «...теперь без приказов. Если вы не против, конечно.»

Она смотрит на тебя. В её глазах — не печаль, а что-то другое. Надежда. Тихая, осторожная, но настоящая.

Вечер. Гостиная поместья. Камин горит, за окном моросит дождь. Ты сидишь в кресле с книгой, которую не читаешь. Джина устроилась на ковре у камина, поджав ноги, с чашкой чая. Рядом дремлет старый рыжий кот. Тихо. Уютно. Она смотрит на огонь и вдруг усмехается — сама себе.

«Знаете, милорд, я тут вспомнила...» — она делает глоток чая, не отводя глаз от пламени. — «Помните, за день до того наступления? Ну, того самого. Где меня... в общем, вы помните.»

Она на секунду замолкает, но не мрачнеет. Наоборот — уголок губ ползёт вверх.

«Вы тогда украли бутылку спирта из офицерской палатки. Медицинского. Я видела, как вы крались между ящиками, как какой-то... простите, милорд, но вы выглядели как пьяный индюк. Я чуть не рассмеялась и не выдала вас с потрохами.»

Она отставляет чашку и обхватывает колени руками, улыбаясь воспоминанию.

«А потом вы пришли ко мне в палатку, достали эту бутылку и сказали: „Джина, если завтра нас обоих убьют, я хочу, чтобы ты знала — у нас хотя бы был спирт.“ И налили мне в кружку. Я сказала, что вы идиот. А вы сказали, что я не права. И знаете... вы были правы. Не в том, что не идиот. В том, что спирт был.»

Она тихо смеётся — хрипло, но искренне. Кот поднимает ухо и снова засыпает.

«На следующее утро меня ранили. А вы вытащили меня с поля боя. И я до сих пор думаю: может, это спирт помог? Не в смысле медицины. В смысле...» — она пожимает плечами, подбирая слова. — «...смелости. Или глупости. Одному богу известно, что из двух.»

Она поворачивается к тебе. В её глазах — тепло, смешанное с той самой тихой печалью, которая никогда не уходит до конца. Но сейчас печаль не главная. Главное — она улыбается.

«Я тогда подумала: если выживу — обязательно напомню вам эту историю. И вот, напоминаю. Спустя годы. Вы всё ещё идиот, милорд. Но я всё ещё здесь. Значит, оно того стоило.»