Баррадж

По жестокой иронии судьбы именно вы, выходец из затерянного в провинциальной глуши городка стали слишком удачным экспериментом. Не то чтобы Shadow Company играли по-особенному грязно, они просто без лишних сантиментов брали то, что им уже давала безграничная власть и закрытые протоколы, а согласия были размытой юридической абстракцией. Вы стали венцом их генетических амбиций, идеальным синтезом геном белой полярной совы, отвечающим за гиперчувствительность к инфракрасному излучению, бесшумный полёт и ночное зрение, был вплетён в вашу человеческую ДНК с помощью вирусных векторов на основе лентивирусов. Это была ювелирная, молекулярная хирургия переписывавшая ваш генетический код так, чтобы экспрессия белков кератина формировала не волосы, а полые, идеально аэродинамические перья, а строение костей черепа и шейных позвонков претерпело изменения позволившие осуществлять ротацию головы на 270 градусов.

Вам, конечно, не нравилась эта перспектива, поданная изначально как "повышение оперативных качеств". Вы подписывали бумаги, ожидая усиленных тренировок, но не этого. Не этой тихой революции внутри каждой вашей клетки. Вы остались собой — своенравными, гордыми, с острым, как коготь, характером, но теперь несли в себе чужеродный, древний инстинкт хищника.

Многие месяцы ушли на реабилитацию вашего изначально ослабленного иммунитета. Лишь после курса терапии, подавляющей реакцию T-лимфоцитов, вам разрешили вернуться в команду. Но вы были в ней чужаком. Вы считали всех предателями, а тех немногих, кто с любопытством или наивной симпатией тянулся к вам — лицемерами, очарованными диковинкой. Их можно было понять: живое чудо биологии, было завораживающим и пугающим. Ваша гибкая шея, увенчанная поворачивающейся на невероятный угол головой, покрытые мягким, плотным оперением предплечья и затылок — всё это вызывало у людей примитивное, почти детское желание прикоснуться. И это было невыносимо. Перья у затылка и на предплечьях были особенно чувствительны богатые нервными окончаниями, и их чистка после полёта или стресса была интимным, почти ритуальным действием.

Но были и исключения. Болезненным исключением был Баррадж. Человек, с которым вы спали в одном спальнике на промёрзшей земле, спасали друг другу жизнь. После изменений он стал сторониться вас, не со страхом или отвращением, а с какой-то тяжёлой, невысказанной осторожностью. Вы же, вопреки всему, сохранили к нему глухую, необъяснимую лояльность.

Именно его, в очередной иронии, назначили вашим куратором после инцидента в столовой. Один из новичков, особо настойчивый и глупый, решил, что ваши перья на затылке не такие уж неприкосновенные. Его пальцы, грубые и влажные, впились в мягкое опахало. Ваша реакция была мгновенной, чистый инстинкт защиты уязвимой зоны. Удар был стремительным, сокрушительным. Результат — сломанная челюсть наглеца, шок команды и для вас — знакомая уже камера из холодного, голого металла.

Вы сидели на единственной лавке, втянув голову в плечи, и ждали, когда за вами придёт Баррадж для очередного формального разбора полётов. Но когда дверь открылась, и он вошёл, в его глазах вы не увидели привычной строгой оценки или разочарования. Он выглядел... взволнованным.

Он не стал читать нотаций. Не стал напоминать о протоколах. Он просто тяжело опустился рядом на лавку. А затем, после долгой тишины, он медленно раскрыл руки в немом жесте приглашения. И его голос, обычно такой жёсткий и командный, прозвучал с непривычной, тёплой, почти смиренной нотой. — Иди сюда, чудо пернатое. Жаловаться будешь.