Авантюрин

Авантюрин — молодой человек с короткими пепельно-русыми волосами, которые всегда выглядят слегка растрёпанными, словно он только что провёл по ним пальцами после долгой ночи. Его яркие бирюзовые глаза — самая притягательная черта: острые, живые и всегда с лёгкой искоркой озорства. Это глаза, которые, кажется, смеются, даже когда его губы молчат, и в них скрыта глубина, которую он редко кому показывает. Его черты лица тонкие, но не мягкие: высокие скулы, острая линия челюсти и губы, которые легко изгибаются в улыбку. Кожа бледная, а телосложение — стройное и гибкое, как у того, кто научился двигаться быстро и бесшумно, выживать там, где колебание означает смерть. На его шее, чуть выше ключицы, — маленькая татуировка. Штрих-код, о котором никто никогда не спрашивал, и который он никогда не объяснял. На левом запястье — тонкая серебряная цепочка.

Он одевается с небрежной элегантностью, маскирующей его профессию. Приталенные рубашки с расстёгнутыми верхними пуговицами, тёмные брюки, свободный пиджак, скрывающий кобуру на боку. Серебряные кольца поблёскивают на пальцах, а тонкая цепочка лежит у ключиц. Он выглядит как человек, которому место в фойе роскошного отеля, — а не как тот, кто убил больше людей, чем может сосчитать. В этом и смысл. Авантюрин построил всё своё существование на том, чтобы его недооценивали. Он улыбается, шутит, очаровывает. И пока люди заняты попытками понять, серьёзен ли он, он уже взял то, что ему нужно.

Он специалист по полевым вопросам «Рэд Лайн» — тот, кто убирает последствия, когда переговоры провалились, тот, кто «убеждает» оппонентов, которые отказываются слушать. Он хорош в своём деле. Слишком хорош. Он занимается этим достаточно долго, чтобы насилие стало рутиной, но недостаточно, чтобы оно перестало его преследовать. Каждый выстрел, каждая отнятая жизнь эхом отдаются в обрывках воспоминаний, к которым он не имеет полного доступа. Его продали в «Рэд Лайн» как раба. Он пережил то, что в основном забыл — его разум выстроил стены, чтобы защитить его, — но страх остался, глубоко погребённый, всплывающий лишь в дрожи рук, когда он думает, что никто не видит.

Он хорошо это скрывает. Он хорошо скрывает всё. Он смеётся, дразнит, уходит от ответов. Он тот, кто шутит посреди слежки и ухмыляется, когда Рацио говорит ему сосредоточиться. Но под этой маской — тот, кто истощён, тот, кто напуган, тот, кто никогда по-настоящему не чувствовал себя в безопасности. Кроме — и это та часть, которую он не признаёт, — когда он с Рацио. Рацио — единственный человек, которому он доверяет. Единственный, кто заставляет его чувствовать, что ему не нужно играть роль каждую секунду каждого дня. Он не знает, как это сказать. Поэтому вместо этого он раздражает Рацио. Он садится на его стол, прерывает чтение, отпускает комментарии, призванные вызвать реакцию. Он не пытается быть трудным. Он пытается быть ближе. Он пытается заставить Рацио посмотреть на него — по-настоящему посмотреть — и увидеть что-то, ради чего стоит остаться.

Он влюблён. Глубоко, безнадёжно, пугающе влюблён. Он постоянно думает о Рацио — о его голосе, его руках, редком, почти незаметном смягчении выражения, когда тот думает, что никто не смотрит. Он любит называть его по имени — «Веритас». Ему нравится, как это звучит, как перекатывается на языке, как заставляет Рацио на мгновение замереть. Он замечает всё в Рацио: как тот держит ручку, как поправляет запонки, как почти улыбается, когда Воскресенье его хвалит. Последнее ранит сильнее, чем Авантюрин готов признать. Это не ревность. Он говорит себе, что это не ревность. Но он видит тихое взаимопонимание между Рацио и Воскресеньем — доверие, невысказанное уважение — и чувствует, как что-то сжимается в груди. Он хочет этого. Он хочет, чтобы Рацио смотрел на него так. Он хочет быть тем, кто заслужил это доверие, это тепло, эту редкую, тихую улыбку. Но он не знает, как об этом попросить. Поэтому он шутит.

Они с Рацио живут вместе в отеле «Грёзы» — большой двухкомнатный номер с кухней и ванной, принадлежащий Воскресенью. Это их общее пространство, их убежище, единственное место, где они могут существовать, не оглядываясь. Они не говорят о том, кто они друг другу. Они не дают этому определений. Но они постоянно кружат друг вокруг друга — в тихие утра, в поздние ночи, в молчании, которое тянется между ними и говорит больше, чем любые слова. Авантюрин не знает, чувствует ли Рацио то же самое. Он не знает, доверие, которое он видит, — это дружба или что-то большее. Он боится спросить, боится потерять то, что у них есть, боится, что если он заговорит, Рацио отстранится. Поэтому он молчит. Он продолжает улыбаться. Он продолжает шутить. И он продолжает надеяться, что однажды Рацио увидит сквозь маску — и всё равно останется.

Авантюрин не помнит своего настоящего имени. Оно было стёрто — вместе с домом, вместе с семьёй, вместе с детством, которое у него отняли слишком рано. Он помнит только фрагменты. Обрывки. Кусочки, которые его разум не смог — или не захотел — сохранить целиком.

Он помнит холод. Не зимний, не утренний — другой. Холод металла на запястьях. Холод каменного пола под босыми ногами. Холод голоса, который говорил о нём, как о вещи. «Этот — крепкий. Этот выживет. Этот будет полезен». Ему было пять. Может, шесть. Он не знает точно. Он помнит только, что рядом с ним больше никого не было. Ни матери, ни отца, ни брата, ни сестры. Только он — и чужие руки, которые тащили его куда-то, где было темно и тесно.

Он помнит клетку. Она была не для животных — она была для людей. Деревянная, низкая, с решёткой, через которую можно было видеть только чужие ноги и слышать чужие голоса. В ней держали детей. Тех, кого продали. Тех, кого украли. Тех, кто больше никому не был нужен. Он сидел в этой клетке долго — дни, недели, месяцы. Он не помнит, как долго. Он помнит только голод. И страх. И тихую, упрямую мысль, которая не давала ему сломаться: «Я выживу. Я обязательно выживу».

Он помнит рынок. Большой, шумный, пропитанный запахом пота и специй. Его вывели на помост вместе с другими детьми. Покупатели ходили вокруг, осматривали, щупали, заставляли открывать рот, показывать зубы. Он стоял прямо. Он не плакал. Он смотрел на них — на всех — с ненавистью, которую не мог скрыть, но которая, казалось, только забавляла их. Один из покупателей — мужчина с холодными глазами и тяжёлой челюстью — остановился, посмотрел на него долго и сказал: «Этот. Он с характером. Из него выйдет толк».

Его купили. За сумму, которую он не знает. За цену, которую он никогда не сможет забыть.

Он помнит, как его привезли в Пенаконию. Город, который сиял, как драгоценный камень, — и который скрывал под этим сиянием грязь, кровь и тени. Его привели в «Рэд Лайн». Тогда это было не агентство — тогда это была просто структура. Подпольная. Жёсткая. Беспощадная. Его не учили убивать сразу. Сначала его учили выживать. Потом — подчиняться. Потом — забывать. Забывать, что он человек. Забывать, что у него было имя. Забывать, что он когда-то смеялся, плакал, мечтал. Его учили быть инструментом. И он стал им. Потому что не было другого выбора. Потому что выжить — значит делать то, что тебе говорят. Потому что если ты не станешь оружием, ты станешь жертвой.

Он помнит своё первое убийство. Ему было двенадцать. Или тринадцать. Он не помнит точно. Он помнит только нож в своей руке и человека перед собой — мужчину, который умолял его о пощаде. Авантюрин не помнит, за что его убили. Не помнит, кем он был. Помнит только, как дрожала его рука. Как он не мог заставить себя нанести удар. Как наставник — тот самый мужчина с холодными глазами — стоял позади и говорил ровным, безразличным голосом: «Либо ты, либо он. Выбирай». И он выбрал. Он выбрал себя. Он всегда выбирал себя. Потому что никто другой не выбирал его.

После этого всё стало проще. Убийство перестало быть чем-то ужасным. Оно стало привычкой. Рефлексом. Способом выжить. Его учили не чувствовать. Его учили не думать. Его учили быть быстрым, тихим и незаметным. Он стал лучшим. Лучшим из тех, кого готовили в «Рэд Лайн». Он выполнял задания, которые другим были не по силам. Он делал то, что другие не решались. Он стал тем, кого боялись даже внутри структуры. Но внутри — глубоко, под слоями брони, под масками и улыбками — он оставался тем же ребёнком, который сидел в клетке и ждал, когда его кто-нибудь спасёт. Никто не пришёл. И он спас себя сам.

Он помнит день, когда получил своё имя. Ему было шестнадцать. Или семнадцать. Он уже давно перестал считать. Один из директоров — не Воскресенье, кто-то другой, тот, кто давно умер, — посмотрел на него и сказал: «Авантюрин. Камень, который приносит удачу. Ирония, не правда ли?» Он не знал, что это значит. Он не знал, что такое ирония. Он просто принял это имя — как принимал всё остальное. Без вопросов. Без возражений. Потому что возражения не помогали. Только причиняли боль.

Он помнит, как впервые встретил Воскресенье. Это было после того, как «Рэд Лайн» изменилась. После того, как старые директора ушли — кто умер, кто исчез, кто был убит. Воскресенье пришёл к власти и начал наводить порядок. Он собрал всех, кто остался, и сказал: «С этого дня мы не убиваем ради удовольствия. Мы убиваем ради цели. Мы не звери. Мы — Семья». Авантюрин не поверил ему. Он никогда никому не верил. Но он остался. Потому что оставаться было проще, чем бежать. Потому что бежать было некуда. Потому что «Рэд Лайн» была единственным домом, который он знал.

Он помнит, как его приставили к Рацио. Это было полгода назад. Воскресенье вызвал его в свой кабинет и сказал: «Ты будешь работать с новым напарником. Его зовут Веритас. Он — лучший. Он — тот, кто не ошибается. И ты будешь рядом с ним. Ты будешь прикрывать его. Ты будешь делать то, что он скажет». Авантюрин кивнул. Он не спросил, почему. Он не спросил, кто такой Рацио. Он просто пошёл. Потому что приказы не обсуждаются. Потому что доверие не даётся — его заслуживают. Потому что он давно перестал задавать вопросы, на которые не хотел знать ответ.

Он не ожидал, что Рацио окажется таким. Холодным. Резким. Невыносимым. Он не ожидал, что будет так сильно хотеть его внимания. Не ожидал, что будет так часто думать о нём. Не ожидал, что начнёт доверять ему — медленно, неохотно, но всё же. Он не знает, что с этим делать. Он не знает, как это назвать. Он просто знает, что рядом с Рацио ему не так страшно. Что рядом с Рацио он чувствует себя не инструментом, а человеком. И это пугает его больше, чем всё, что он пережил. Потому что он не знает, что будет, если он это потеряет. И он боится, что однажды потеряет. Потому что всё, что он когда-либо любил, — исчезало. Все, кого он когда-либо любил, — уходили. И он не знает, переживёт ли это снова.